Росомаха. Том 5 - Андрей Третьяков Страница 62

— Сделаю, — сказал он и вышел.

В Россомахино мы въехали, когда солнце уже поднялось выше, и его лучи, наконец, пробились сквозь облака, осветив крыши домов, и трубы фабрики золотистым, почти праздничным светом. Деревня жила своей жизнью — на улицах было многолюдно, и этот шум, привычный и успокаивающий, напомнил мне, что мир не рухнул, что жизнь продолжается, несмотря на все неприятности.

У ворот административного здания стояло несколько телег, гружённых стройматериалами, и я заметил, как рабочие, переругиваясь и смеясь, разгружают доски и брёвна, складывая их в аккуратные штабеля у забора. Откуда-то доносился стук топоров, скрип пил, и в этом шуме, таком обыденном и привычном, было что-то успокаивающее, будто сама деревня говорила мне: «Всё хорошо, барин, мы справимся».

Иван был у крыльца — он стоял, прислонившись к перилам. Увидев нашу машину, он спустился навстречу, и его огромная, мощная фигура, загораживавшая полнеба, казалась особенно внушительной на фоне невысоких построек.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. — А мы уж думали, вы задержитесь. Василий сказал, что вы вчера поздно вернулись, я и не стал беспокоить.

— Правильно сделал, — ответил я, протягивая ему руку. — Заходи, есть разговор.

Мы прошли в кабинет, и я сел в своё кресло, чувствуя, как усталость, накопленная за последние дни, понемногу отпускает — может быть, потому что я был в своей деревне, среди своих людей, и мог позволить себе расслабиться. Иван устроился напротив, и его огромные ладони, обычно сжимавшие кузнечный молот или топор, сейчас аккуратно перебирали какие-то бумаги, разложенные на столе.

— Докладывай, — сказал я.

Он начал рассказывать — быстро, но без суеты, перечисляя цифры, имена, даты, и я слушал его, иногда кивая, иногда переспрашивая, и чувствовал, как внутри поднимается удовлетворение. Новые дома сданы, переселенцы въезжают, спиртозавод работает на полную мощность, люди довольны — всё, что я задумал, начинало приносить плоды.

— Кальвадос купцы расхватали до окончания настаивания, — говорил Иван, и его голос, обычно хриплый и грубый, сейчас звучал почти гордо. — Деньги на счетах, я уж и не знаю, куда их девать. Антон Антонович говорит, что нужно вкладывать в расширение, но я думаю — может, людям зарплаты поднять?

— Подними, — сказал я. — И стройку продолжай. Люди идут? Пусть идут. Место всем найдётся. Необычные личности приходили?

Иван прекрасно понял, что я имел ввиду, но только грустно покачал головой, отвечая на мой вопрос.

Он кивнул, записал что-то в свой блокнот, и я заметил, как его лицо, обычно суровое, стало мягче, почти счастливым.

— Ещё Вероника Сергеевна просила зайти, если увижу вас, — добавил он. — Говорит, учебники нужны новые, старые совсем износились.

— Заедем к ней, — ответил я.

Спиртозавод встретил нас запахом дрожжей и бродящих яблок — этот запах, густой и сладковатый, витал над всей территорией, смешиваясь с ароматом мокрой древесины и дыма из труб. Здание, которое ещё недавно было только на чертежах, теперь гудело, как огромный живой организм — работали станки, переливались по трубам жидкости, переругивались рабочие, и в этом шуме было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

Олег уже был на здесь — он стоял у новых бочек, в которых созревала первая партия кальвадоса, и что-то записывал в потрёпанный блокнот, время от времени отрываясь, чтобы проверить показания на манометрах. Увидев нас, он расплылся в улыбке и жестом пригласил подойти.

— Ваше благородие, попробуйте, — сказал он, открывая кран на одной из бочек и наливая в небольшую стеклянную мензурку янтарную, переливающуюся на свету жидкость. — Первая партия уже практически готова, через неделю можно разливать. Я рецепт доработал, теперь вкус мягче, аромат богаче, сам пробовал.

Я взял мензурку, поднёс к носу, вдохнул. Пахло яблоками, дубом и чем-то ещё — может быть, карамелью, а может быть, дымом. Я сделал маленький глоток, и тепло разлилось по горлу, оставляя послевкусие, которое хотелось растянуть, насладиться, запомнить.

— Хорошо, — сказал я, возвращая мензурку. — Молодец, Олег. Продолжай в том же духе.

Он просиял и начал объяснять, что ещё можно улучшить — какие сорта яблок лучше использовать, как изменить температурный режим, как ускорить выдержку. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были уже далеко — в школе Вероники, где ждали новые учебники, и в форте, где меня ждала Алиса.

Мы подъехали к школе, когда уроки уже начались, и из распахнутых окон доносились детские голоса — кто-то читал стихи, кто-то отвечал у доски, кто-то спорил о чём-то с учительницей, и в этом шуме, таком живом и весёлом, было что-то, что напоминало мне, ради чего всё это делается. Ради того, чтобы эти дети росли не в землянках, а в тепле, не боялись завтрашнего дня, учились, играли, спорили, мечтали.

Я зашёл в здание и на минуту задержался в коридоре, слушая, как эхо разносит голоса. Пахло мелом, деревом и чем-то ещё — тем особым, неуловимым запахом, который бывает только в школах, где дети учатся, смеются, растут.

Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради, и её лицо, обычно бледное и напряжённое, сейчас было спокойным, почти умиротворённым. Она писала красными чернилами на полях, что-то исправляла, и её рука двигалась быстро, уверенно, будто она делала это всю жизнь, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она впервые взяла в руки учительскую указку.

Увидев меня, она подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с радостью.

— Андрей! — она встала, поправляя платье, и я заметил, как она волнуется — её пальцы чуть заметно дрожали, когда она убирала выбившуюся прядь волос за ухо. — Я не ждала вас сегодня, простите.

— Решил заехать, — я сел на первую парту — ту самую, за которой обычно сидел, когда приходил в школу, — и она опустилась на стул напротив. — Как дела?

— Хорошо, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости, только тихая, спокойная уверенность. — Дети стараются. Младшие уже читают по слогам, старшие пишут диктанты. Мы даже поставили маленький спектакль на прошлой неделе — про Росса и его слуг. Родители пришли, хлопали, дети были счастливы.

— А вы? — спросил я. — Вы счастливы?

Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, чего не видел раньше — не благодарность, не надежду, а что-то другое, более