Кавитри - Аман Дж. Беди Страница 6

Кави сглотнула и ускорила шаг. Сегодня им может и повезти.

Сперва надо как следует перепрятать еду и прогнать воришек, а потом можно думать, что делать дальше. Должен, должен быть еще какой-то способ изменить внешность и скрыть характерный выговор. И все же… можно выучить все особенности, все интонации речи высшего общества Раайи, можно скупить все парики у этих проклятых богами торговцев, но это не поможет, если какой-нибудь хавальдар глянет ей в глаза, как сегодня.

Досадливо щелкнув языком, Кави остановилась. Сперва нужно было сделать кое-что еще.

Прямо над ней нависала громада собора с острыми шпилями и черными барельефами: клыкастые щупальца, искаженные мукой лица. Храм Раэта.

Поскольку раны не угрожают жизни, в городской больнице ее не примут. А на целителя нет денег. Если где и помогут, то только здесь, в храме. В трущобах Бохана ушибы и раны, воспалившись, могут ее погубить, так что их обязательно надо обработать.

Вывернув карманы, Кави обнаружила все тот же единственный райяль и стала подниматься по ступеням. Медленно, с трудом, при каждом движении кривясь и ругаясь сквозь зубы. У самого входа одинокий жрец лежал на спине и нараспев читал покаянную молитву в ночное небо.

– Свами-джи, – елейным голосом окликнула она его. И протянула монету.

Жрец умолк. Медленно поднялся, кряхтя и постанывая. Обернулся к ней с исполненным скорби лицом и столь же печальным голосом сказал:

– Слушаю.

– Помогите. – Кави указала на свое разбитое лицо, на израненное тело.

Жрец моргнул, сморщил нос и прикрыл его воротником курты[6].

Кави нахмурилась. Да, на рубашке у нее засыхает месиво из риса и рыбы, которое она из себя извергла. Да, ее изваляли в грязи, пока били. Но Страж Мертвых, Хранитель Душ, всемогущий Раэт, не отвергает тех, от кого плохо пахнет – значит, и жрецы его тоже не должны. Она подошла ближе и попросила снова, уже более уверенно:

– Помогите мне, свами-джи.

Вздохнув, жрец указал ей на ящик для пожертвований.

– Идем, дитя, – сказал он уже другим, нарочито смиренным тоном, – Щупальценосный посылает новое испытание, и я должен его пройти.

Оставив сандалии у входа, Кави вслед за жрецом вошла во внутренний дворик, окружавший черный конический монолит храма.

– Помойся, – велел жрец, указывая сперва на водяной насос и одинокое ведро рядом, потом на дверь в стене, за которой была купальня.

– Я принесу тебе чистую одежду. Свою оставь здесь.

Кави склонила голову и послушно подошла к насосу. Она качала до тех пор, пока кран не начал, шипя и плюясь, изрыгать в ведро солоноватую воду. Убедившись, что ее никто не видит, Кави сняла свою замусоленную грязную одежду и бросила рядом с насосом.

Превозмогая боль в истерзанной спине, она понесла тяжелое ведро к храмовой купальне. Там, внутри, пол еще не высох после предыдущего омовения. Кави села на корточки, взяла стальную кружку, стоявшую возле куска мыла, зачерпнула прохладной воды и вылила на голову. Поморщилась: ссадины и царапины словно обожгло.

Здесь, во тьме и в тишине, с новой силой заболели другие, душевные раны. И с ними жрецы Раэта ничего не смогут поделать…

Хайбо так любил ходить в городские храмы. Ему там было спокойно. Он и ее уговаривал пойти с ним. И она была рада составить ему компанию. Сидеть рядом, пока он, благоговейно сложив ладони, читает молитвы. И лишь в один храм – точнее, в святилище, как говорил Хайбо, – она упорно отказывалась идти. И друг каждый раз очень расстраивался.

– Это же наша святыня, акка, – убеждал он ее посетить тайное святилище тэму, – куда же нам ходить, как не туда?

Но Кави на уговоры не поддавалась.

И все же ей было любопытно. Она выспрашивала у Хайбо имя той запретной богини тэму, которой принадлежало святилище.

– Нет, – говорил он, – не скажу. Ты должна сама прийти и увидеть.

– Хорошо, значит, я, наверное, никогда не узнаю.

Хайбо корчил недовольную физиономию, цокал языком.

– Ну почему, акка? – ныл он. – Почему ты не хочешь сходить?

Потому что мне нечего делать в святилище богини, которая нас предала.

Стиснув зубы, Кави угрюмо вылила на голову еще кружку воды и потянулась за мылом.

Видишь, Хайбо, куда тебя завело почтение к богине? Да пошла она вместе со своим святилищем!

Вымывшись, Кави осторожно выглянула за дверь купальни и обнаружила там аккуратно сложенную чистую одежду: курту и дхоти[7]. Рядом с насосом, где кучей лежали ее испачканные вещи, стоял жрец, держа в одной руке коробок, а в другой спичку. Он посмотрел Кави прямо в глаза, а потом чиркнул спичкой и бросил ее, горящую, прямо в груду одежды. Шальвар-камиз, с таким трудом добытый, а теперь уже ненужный, зашипел, превращаясь в клубок огня. Кави поморщилась.

Следующий час прошел как в тумане. Жрец позвал других, и вместе они принялись обрабатывать раны Кави своим знаменитым целебным бальзамом. Состоял он в равных частях из кокосового масла, куркумы, коровьей мочи и еще одной секретной добавки, тайну которой знали только посвященные.

Заскорузлые жесткие пальцы бесстрастно мяли тело, крутили его во все стороны. Дребезжащие голоса велели то приподнять курту, то приспустить дхоти, то поднять ногу, то согнуть руку. В животе урчало, в голове, кружащейся от едкой вони бальзама, пульсировала боль.

Но Кави терпела. И, тревожно закусив губу, поглядывала лишь на ясное небо, по которому неотвратимо двигалась луна.

Все нормально. Время еще есть.

– Готово, – в конце концов сказал тот жрец, что дежурил у входа.

Поправляя одежду, Кави бегло оглядела раны. Таинственный желтоватый бальзам покрывал почти все тело. Она осторожно поднялась на цыпочки, потянула спину, хрустнула плечами – боль, как по волшебству, утихла, стала почти незаметной.

– Благодарю, свами-джи.

– Да-да, только не перенапрягайся, иначе действие бальзама ослабеет, – ответил жрец. – А теперь, – сказал он, склонив голову, – вознеси молитву у алтаря Раэта и прими его благословение.

О нееет!

Кави знала, что это означает.

– Примите мою благодарность, свами-джи, за эээ… всю вашу помощь, но мне пора назад в… ой, что вы делаете?

Другие жрецы, те, что помогали обрабатывать раны, теперь окружили ее и молча повлекли вглубь храма.

Сбежать было бы проще простого. Жрецы, хлипкие и тощие, не могли ей противостоять. Да они от одного чиха разлетелись бы в разные стороны. Но ссориться с ними было нельзя