Ссыльный - Юрий Александрович Уленгов Страница 59

Что ж, ответы… Ответы мне, пожалуй, нужны. А значит — следует в этот самый дом отправляться.

Знать бы ещё, что это за дом такой, и где он находится…

Глава 22

Проснулся я чуть свет.

Собственно, «проснулся» — это громко сказано. Для того чтобы проснуться, надо сперва заснуть, а заснуть мне так толком и не удалось. После ночного визита призрака я проворочался до рассвета, глядя в потолок и прокручивая в голове одно и то же.

«Иди на болота. Ответы — там». Что за дом, чей дом, на каких болотах… И на какие такие вопросы я получу ответ, отправившись туда? Призрак не соизволил уточнить, а сам я о том догадывался с большим трудом. Вот и лежал, как дурак, уставившись в тёмный потолок, пока за окном не начало сереть.

Как только заорали петухи, я умылся, оделся, сунул в карман терцероль, повесил на пояс саблю и направился к Ерофеичу.

Деревня просыпалась. Мычала корова, у колодца возилась чья-то баба с вёдрами, из-за частокола тянуло туманом. Утро выдалось сырое, серое, и рёбра на погоду заныли ещё на крыльце. Надо всё-таки выпить тот Настасьин отвар.

Подойдя к Ерофеичевой избе, я постучал в окно раз, другой. За дверью заскрипело, зашаркало, щёлкнул засов, и в щели появилась физиономия — заспанная, опухшая, с отпечатком подушки на левой щеке и бородой, торчащей в три стороны света.

— Ляксандр Ляксеич? — староста проморгался, уставился на меня, потом вытянул шею и зачем-то оглядел улицу за моей спиной, будто проверяя, не привёл ли я с собой мертвяков. — Батюшки… Чего это вы в такую рань-то, барин? Не случилось ли чего?

— Впустишь, или так и будем через дверь разговаривать?

— Ой, да что ж вы стоите-то! Заходите, заходите, Ляксандр Ляксеич, милости просим!

Ерофеич засуетился, распахнул дверь, чуть не споткнувшись о порог, и я вошёл в знакомую горницу. Тепло, полутемно, пахло печью и хлебом. У печи уже суетилась Марфа — в отличие от мужа, она уже успела проснуться и сейчас что-то готовила.

— Здравствуйте, батюшка-барин. Сейчас чайку поставлю, изволите?

— Поставь, Марфа, спасибо.

Я сел к столу. Ерофеич устроился напротив, поёжился, зевнул в кулак и опять покосился на меня — настороженно, как косятся на человека, который пришёл среди ночи и молчит.

— Так что случилось-то, барин? — спросил он осторожно. — Мертвяки лезут?

— Нет. Не мертвяки.

Марфа поставила на стол две кружки, краюху хлеба и горшочек с мёдом. Налила, не глядя, привычным движением — и отправилась дальше по своим бабьим делам.

Я отхлебнул из кружки. Чай из кипрея был терпкий, вкусный и очень горячий. Я даже язык обжёг, и от этого, как ни странно стало легче — в голове прояснилось.

Ерофеич сидел, подпёршись кулаком, смотрел на меня и ждал. Он уже понял, что я пришёл не чаи гонять, но спрашивать повторно не решался.

— Ерофеич, — сказал я. — Знаешь ли ты что-нибудь про дом на болоте?

Староста аж вздрогнул. Мелко, коротко — но я заметил. Пальцы, обхватившие чашку, чуть сжались, и взгляд метнулся в сторону — на долю секунды, не больше. Потом он посмотрел на меня, и на лице его было написано такое старательное недоумение, что любой столичный актёр позавидовал бы.

— Дом? — переспросил он. — На болоте? Какой такой дом, барин? Нешто люди на болотах-то живут? Болото — оно ж и есть болото, там окромя лягушек да комарья и нету никого…

— Ерофеич…

— … а ежели и был какой дом когда-то, так давно сгнил, поди, потому как на болоте разве ж устоит что? Сырость, гниль, да и вообще… — продолжал лепетать тот.

— Ерофеич, — повторил я. — Кончай придуриваться. Я же вижу, что ты знаешь. Выкладывай.

Староста осёкся. Посмотрел на меня, потом в кружку, потёр бороду — привычный жест, означавший, что врать дальше ему уже совестно, а правду говорить — страшно.

— Барин, — сказал он жалобно, — да разве ж я придуриваюсь? Просто… Ну… Нечистое это место, барин. Совсем нечистое. Разве ж надо оно вам? Мало вам мертвяков, мельницы, заводика этого окаянного? Что ж вас всё тянет-то к нечисти всякой, а?

— Ерофеич, — сказал я в третий раз, и тон у меня сменился. — Хватит.

Тот сник. Вздохнул тяжело, по-стариковски, будто из него разом выпустили воздух. Лицо у него стало другим — не суетливым, не хитрым, а угрюмым, замкнутым. Таким я его ещё не видел.

— В Комариной плеши, — проговорил он негромко, глядя в стол, — дом тот стоит. На Ведьмином острове. Посередь болота. Ну, или стоял.

— Что ещё за Ведьмин остров?

— Кусок суши, барин, — пояснил, будто я не знал значения слова «остров», Ерофеич. — Посреди топи, большой. С деревьями, словно лес густой. Его отовсюду видать, если с пригорка глянуть — тёмное пятно такое, над туманом торчит. А по краям — трясина гиблая. Засосёт и не выплюнет.

— А дом?

— А дом на острове. Стоит. Или стоял — повторил Ерофеич. — Давно уж не проверял никто… — Ерофеич помолчал и добавил тише: — Только ни к чему вам это всё, барин. Ей-богу, ни к чему. Не найдёте вы того, кто вас туда провести сможет. А не зная броду, сгинете. Там и днём-то не всякий пройдёт, а уж ночью не дай Бог сунуться…

Я вздохнул.

— Кончай причитать. Что за остров? Почему так называется?

Ерофеич поднял на меня глаза — и в них стояла такая тоска, будто я спросил его о чём-то, о чём он надеялся никогда больше не говорить.

— Почему так называется — о том не ведаю, барин, — сказал он глухо. — Хоть порите. Называли так при мне завсегда, а почему — я того знать не знаю. Ведьмин остров — и всё тут.

Я посмотрел на него. Врал? Не похоже. Юлил — да, но не врал. Знал больше, чем говорил, но вытягивать из него остальное сейчас не имело смысла. Упрётся — и хоть кол на голове теши.

— Иногда думаю, — сказал я задумчиво, — что и правда выпороть бы тебя не мешало, Ерофеич.

Старик угрюмо засопел и уставился в кружку.

— Хотите — хоть насмерть запорите, — буркнул он. — А только думаю я, барин, что делать вам на том болоте нечего. Добром оно не кончится. Не ходил туда никто из наших. Ни при деде вашем, ни после. И были на то, стало быть, причины.

— Ерофеич, — я встал. Чай в кружке ещё парил, хлеб лежал нетронутый, но мне уже было не до чая. — Давай-ка я сам буду решать, где мне