Оперативник с ИИ. Том 3 - Рафаэль Дамиров Страница 4

А вот машин не было. Да и дорог, собственно, тоже. Только просеки да укатанные тропы. Здесь автомобиль просто не пройдет, а мотоцикл протиснется. Еще были телеги. Значит, и лошади где-то имеются.

Я сам себе усмехнулся, понимая, что даже почти в отключке весь «автопарк» деревни сразу на заметку взял, чтобы спланировать потом свой отъезд.

— Ладно, если что, и на мотоцикле до города можно, — выдохнул я.

— Егор, — сказала Иби, — я не фиксирую в радиусе ни одного крупного населенного пункта. Я пыталась подключиться к любой доступной сети. Ни мобильной связи, ни спутниковых каналов, ни Wi-Fi. Абсолютно пусто. И я не чувствую ни одного цифрового сигнала на десятки, а возможно, и сотни километров.

— Ну конечно, не видишь, — хмыкнул я. — Мы же в лесу.

— Нет, — возразила она, — это не просто лес. Это… глушь. Связи нет вообще.

Я огляделся.

— Ну, живы будем — не помрем, — пробормотал я. — Напоят, накормят, на ночлег определят.

Блин… что-то то я сам стал разговаривать, как дед.

Я заметил, что на нас уже косятся. Девицы румяные, плотные, с широкими бедрами, крепкие, как молодые берёзки в расшитых рубахах, поверх сарафаны. Кто-то с косами, кто-то в платке. На груди непременно бисер, еще броши разглядел, да и застежки какие-то диковинные.

Я улыбнулся им.

— Смотри, какие, — сказал я мысленно, чтобы чуть поддеть Иби. — Кровь с молоком.

— А у нас тут, — сказал дед Ефим, — праздник намечается. Чего косишься на наших невестушек? На выданье они.

Он прищурился, заметив, как я невольно оглядываю девушек.

— Завтра сватовство будет. Но не про твою честь, Егорка. У тебя, вон, баба есть, на неё и гляди. Правда, тоща и без чувств. У нас бы такую не сосватали, худа больно. Вон, гляди, какая баба должна быть.

При этом Ефим сам кивнул на деревенских.

Я усмехнулся.

— А что, у вас стройных, ну, то есть, худых не бывает девушек?

— Слава Богу, почти нет, — фыркнул дед. — А если и случается, то на сватовстве им юбок поболе надевают, для объёму, так сказать.

Он махнул рукой.

— Пошли, определю тебя на постой. А сам возьму мужиков, сходим за твоей зазнобой.

Мы вошли в дом. Сначала в сени — полутёмное помещение с запахом дерева и сухих трав.

И тут я увидел гроб.

Не фабричный, не лакированный. Выдолбленный из цельного ствола, будто лодка. Грубый и тяжёлый. Но, несомненно, это был именно гроб — длинный и с крышкой.

— Хм… Кто-то умер? — спросил я.

— Типун тебе на язык, Егор, — перекрестился дед двумя перстами. — Мой это гроб. Сам себе тесал. Хороню, до поры.

— Болеешь чем-то?

— Из всех хворей — только нос чешется, когда медовухи хочется.

Я покосился на гроб.

— А зачем заранее делать?

— Так принято. Кто в семье главный, тот первым себе гроб делает. Чтоб всё по уму было, чтоб детЯм забот не чинить.

Я спорить не стал. В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Поймал себя на мысли, что сам уже мыслю их оборотами.

Изба внутри была как музей.

Русская печь, полати под потолком, дощатый стол, лавки вдоль стен, сундуки. Ни телевизора, ни розеток, ни привычного бытового шума. Глазу не на чем было задержаться, взгляд скользил вольготно и охватывал как бы всё и разом.

Убранство нехитрое, но чистенько, ничего лишнего и всё на своих местах.

Я вдруг ощутил, как контраст между этим миром и тем, из которого я только что вырвался, режет глаза.

Там — самолёты, цифровые сущности, спецслужбы.

Здесь — гроб в сенях и сватовство по расписанию.

Видно было, что люди тут не играют в прошлое, не нарядились на денек-другой, а действительно живут так. При этом современные детали всё же проскальзывали. В углу на станине стояла швейная машинка. Правда, механическая, с ножным приводом. Иголки с нитками в силиконовом контейнере. В другом углу синеет пластиковое ведро.

Какое странное сочетание эпох.

— Агриппина! — позвал тем временем дед.

Навстречу нам выскочила бабушка. Невелика ростом, согнутая в три погибели, но двигалась юрко, словно стрекоза. Туда-сюда по избе, туда-сюда.

Я посмотрел на бабулю внимательнее.

— Странно, — пробормотал я. — Почему она не разгибается? Такое ощущение, что искривление позвоночника. Но при этом такая подвижная.

— Это привычка, — сказала Иби.

— В смысле?

— Посмотри на двери. Какие низкие проёмы. И в комнаты, и в сени, и на улицу. Они с детства пригибаются, чтобы пройти. Со временем тело запоминает это положение. Потом уже не распрямляются полностью.

Я огляделся.

И правда. Проёмы низкие, потолки тоже. Чтобы выйти, нужно наклониться.

Я хмыкнул.

Никогда не задумывался. А ведь действительно — в старых деревнях пожилые часто ходят вот так, слегка согнувшись.

— А для чего такие низкие двери делать? — спросил я вслух.

— Тепло берегут, — ответил дед. — Меньше улицу топить, больше в дом.

— Ой, что ж ты такой замученный-то, — всплеснула руками Агриппина. — Белый, как гриб лесовик.

— Можно мне воды сначала? — попросил я.

— Воды? — крякнул Ефим. — Налей-ка ему, мать, медовухи лучше.

— И воды тоже, — добавил я.

Мне поставили крынку воды и кружку медовухи.

Я выпил воду залпом, потом всё-таки глотнул медовуху. Сладковатую, тёплую, с пузырьками.

Сразу стало легче. Щёки порозовели, в голове немного прояснилось.

— Ну, я пошёл за твоей зазнобой, — сказал дед Ефим. — А ты тут подкрепись, чем Бог послал.

А Бог, как оказалось, послал немало.

На столе уже стояла заварная халва, рассыпчатая, пахнущая мёдом, пироги с черёмухой, каша из какой-то крупы, настолько разваренной и воздушной, что я не понял, что это. Наверное, пшено или ячмень.

Бабуля живо метнулась в соседнюю комнату и через пару минут вернулась, протягивая мне аккуратно сложенную одежду. Это оказались широченная льняная рубаха и штаны.

— На-ка, переоденься, — сказала старуха, добродушно улыбаясь. — А то вон чумазый какой.

Я уже немного пришел в себя и внятно её поблагодарил. Умылся, переоделся в чистое и сел к столу.

— Ешь, ешь, кашу, — кивнула Агриппина. — В печи часов пять томилась. Лучшая пища, силушку