Реинкарнация архимага 5 - Сергей Александрович Богдашов Страница 36

Я подождал ещё минуту — не ответит ли ещё чем, не добавит ли знаков.

Но страницы оставались неподвижными. Мука — нетронутой.

Я забрал телегу с собой. И книги тоже забрал, все учебники и четыре тома.

Но перед уходом, повинуясь внезапному порыву, достал из кармана карандаш, вырвал из блокнота чистый лист и крупно, печатными буквами, написал:

— ЗДРАВСТВУЙ!

Положил лист на то место, где только что лежали книги.

— Это слово, — сказал я. — Самое первое. Самое важное. Для начала разговора. «Здравствуй». Означает: «Я желаю тебе здоровья». И «я рад тебя видеть». И «мы можем говорить».

Лист бумаги слабо шевельнулся, придавленный невесомым, но явным вниманием.

Я развернулся и пошёл к лошади.

У самой границы, уже за пределами досягаемости, я оглянулся.

Лист лежал на холстине. Но слово на нём…

Слово на нём изменилось.

Буквы, написанные моим карандашом, остались. Но под ними, серебристым, мерцающим почерком, проступило другое начертание.

Незнакомое. Чуждое. Но явно — ответ.

Я не знал, как это прочитать. Но я знал, что это — «здравствуй» в ответ.

И улыбнулся.

Диалог состоялся, пусть хоть такой.

Глава 14

Страда

А у нас началась страда… И нет — это не относилось к началу сельхозработ, хотя и до них уже недалеко. Ждём, когда земля хоть немного просохнет.

Страда началась по артефактам. И по письмам.

Несмотря на то, что каждый артефакт был снабжён подробной инструкцией, в которой всё до мелочей было прописано, покупатели писали письма, желая подтверждений своим решениям. Наиболее часто повторялся вопрос — а правильно ли он, помещик, разместил артефакт на своём поле весьма необычной формы. Обычно в таких случаях прилагался чертёж, выполненный от руки, с указанием примерных размеров.

На такие письма в России принято отвечать. Иначе можно недобрую славу заслужить. И всем глубоко плевать, что у меня совершенно нет времени на эту переписку, а решение геометрических задач в стоимости артефакта не предусмотрено. Но я выкрутился! И не поверите, как просто — Вера!

В смысле — дочь профессора.

Наше с профессором предложение — стать секретарём Рода Энгельгардтов, она восприняла с волнением и удовольствием. А обещанный оклад за работу — сорок рублей в месяц, заставил её покраснеть и счастливо захлопать глазами. За дочь профессор поручился — сметлива и старательна. Просто в тот момент, мы ещё не предполагали, насколько!

Свои первые ответы на письма она показала отцу, а тот и мне привёз пару образцов. Безупречно составленное письмо, наверняка не без участия её матушки, написанное каллиграфическим почерком, и план участка, с тремя кругами, заштрихованными разным цветом. Зона сильного, среднего и слабого воздействия артефакта. И внизу гордая подпись — секретарь Рода Вера Александровна Энгельгардт.

— Отлично! Пожалуй, я бы лучше и понятней не написал! — оценил я качество работы, — Предлагаю поднять ей оклад на десять рублей в месяц.

— Не рано ли? — засомневался счастливый отец.

— Получив такое письмо любой помещик почешет в затылке, а затем ещё три артефакта закажет! — воодушевлённо заверил я профессора, — А затем не раз перед соседями похвастается.

— Может не любой, — приспустил он градус моих эмоций, — Но какая-то финансовая отдача безусловно будет.

— Вот и не стоит жадничать. А Вере передайте моё искреннее восхищение и благодарность, — добавил я от чистого сердца.

Уф-ф… Какую заботу она с нас сняла!

— Может стоит мне в очередной статье по размещению артефактов подробней пройтись? — задумался профессор, глядя на письма дочери.

— И про минеральные удобрения ещё раз написать, — подсказал я ему, напоминая то, о чём мы не раз говорили долгими зимними вечерами, — Но пока мы не увидим на страницах газет восторженные отклики помещиков, которые сейчас недоверчиво покупают артефакты и удобрения «на пробу», аграрной революции в России не произойдёт.

— А ты не замахиваешься ли широко, племянник? — Александр Николаевич отложил пару писем, которые мы только что обсуждали, и снял очки, протирая стёкла замшевой тряпицей. — Революция… Слово-то какое нехорошее. В столице за одни такие слова и в Сибирь сослать могут. Не ровён час, пристав какой услышит.

Я усмехнулся.

— Дядюшка, местный пристав сам у меня артефакт для огорода купил. За полцены, по знакомству. И теперь его капуста размерами с тыкву будет. Так что пристав теперь за мои революции сам кого хошь в Сибирь сошлёт.

Профессор хмыкнул, но глаз не поднял — всё протирал стёкла, хотя те уже давно блестели. Я знал эту его привычку — когда волнуется или обдумывает что-то важное, обязательно найдёт занятие для рук.

— Ты вот что скажи, — начал он после паузы. — Цифры. Конкретные цифры. В статьях я писал об «увеличении урожайности». Об «эффективности минеральных удобрений в сочетании с артефактами». Но ты мне, как артефактор и как… как человек, который с Зоной разговаривает, скажи прямо. На сколько? На сколько реально можно поднять урожай?

Я подошёл к окну. За ним, на ещё не просохшем поле, работники возились с инвентарём, готовились к севу. Обычные мужики в обычных лаптях. Которые через месяц-другой должны были увидеть нечто необычное.

— Помните, Александр Николаевич, мы с вами в декабре опыты ставили? В теплице? С рожью и пшеницей?

— Помню, — профессор оживился. — Три одинаковых делянки. Одна — контрольная, без ничего. Вторая — с вашими артефактами, но без удобрений. Третья — с артефактами и с моими фосфоритами.

— И что мы получили?

— Контрольная — обычный урожай, как в поле. Вторая — в три с половиной раза больше. Третья… — он запнулся, будто до сих пор не верил собственным записям. — Третья дала в пять с половиной — шесть раз больше контрольной. Но это же теплица, племянник! Это идеальные условия! В поле…

— В поле будет меньше по весу, но не в пропорциях. Они, скорей всего останутся на уровне опытов, — согласился и не согласился я. — Не намного. Если, конечно, помещик не дурак и выполнит все инструкции.

Я вернулся к столу, сел напротив.

— Вот смотрите. Артефакт сам по себе даёт прирост. Но он не пашет, не сеет, не поливает. Он только создаёт условия. Помогает зерну взять из земли всё, что можно. А если в земле этого «всего» нет? Если почва истощена десятилетиями хищнического хозяйства?

Профессор кивнул, подхватывая мысль.

— Тогда артефакт вытянет последнее и