Закон Москвы - Дмитрий Олегович Силлов Страница 34

Встреча была бурной, но всякая сильная буря имеет свойство быстро сходить на нет. Последующие дни он говорил очень мало, впрочем, и она тоже. Хотя оба понимали – говорить нужно. Чтобы гитара заиграла, ее необходимо настроить. И если гитару долго не трогали, необходимо перенастроить заново тонкий, живой инструмент. Те слова, что говорят друг другу влюбленные, и есть настройка инструмента гораздо более сложного, чем любая гитара. Они же, привыкшие к четким, сухим командам, возможно, не умели говорить нужные слова. А может быть, просто в долгих походах под кислотными дождями зараженных земель заржавели грубые механизмы, способные приподнять броневые пластины, которые наглухо прикрыли их души и сердца – в том числе и друг для друга…

Сейчас они шли рядом, два сталкера, мужчина и женщина, закаленные в боях, неоднократно битые ножами, пулями и ударами судьбы. Он «держал» свой сектор, она – свой. Оба занимались привычной работой… и обоим было немного неуютно, так как каждый из них привык делать ее в одиночку.

– Куда мы идем, Снайпер? – наконец спросила она.

Мужчина, которого девушка назвала Снайпером, отозвался немедленно, словно ждал этого вопроса.

– Нужно выбраться из Москвы. Я думаю, за ее границей должно быть меньше мутантов и больше людей. Возможно, там мы сможем найти хорошее место, чтобы построить дом.

– А тебе нужен дом?

На этот раз он не ответил.

– У нас уже был дом, Снайпер, – продолжила она. – У нас даже был свой остров. Ты помнишь Остров, о котором мечтают все влюбленные. Один на двоих[10].

Он молчал. Он все помнил. А еще ему вдруг вспомнились слова песни, услышанной очень давно возле сталкерского костра. Удивительно… Он никогда не мог запомнить стихов – ни чужих, ни своих, случайно сложившихся сами собой на сталкерских тропах. А эти почему-то запомнились…

Я решил написать о любви красивую песню,

Я устал сочинять стихи о черном и красном,

И я долго смотрел на стену из любимого кресла,

Подбирая к образам рифмы, – но все напрасно.

Слишком много написано слов на избитую тему —

Я, увы, не Есенин, не Блок и даже не Пушкин,

И поэтому я и сижу, уставясь на стену, —

Все, что можно, написано ими, и вряд ли я лучше.

Парень тогда пел задушевно, без надрыва, словно рассказывал историю из своей жизни. А может, так оно и было. Возле сталкерских костров обычно поют тексты собственного сочинения, сотворенные здесь же, на зараженных землях. Оттуда, с Большой земли, приносят не песни, а оружие, патроны и боль, которая лишь изредка прорывается на привалах, когда сталкер берет в руки видавшую виды гитару.

Я бы мог написать о дожде, что скребется в окна,

Я бы мог написать о цветах, брошенных в урну,

Я бы мог рифмовать «тебя» и «меня», но только

От подобных рифм, увы, мне тошно и дурно.

Эти рифмы скачут в экранах и лезут в уши,

В микрофоны шепчут и плачут, о чем – непонятно,

И от слова «любовь» порой становится душно,

Все о ней говорят, а чувствует кто-то – вряд ли…

Заниматься любовью приятно – это бесспорно,

Но как часта любовь без любви при занятиях ею…

А быть может, любовь умерла, как стала «свободной»?

Так душа обретает волю, покинув тело.

На губах того сталкера играла кривая улыбка, в которой веселья не было вовсе, только застарелое горе. Зачем он растревожил его? Зачем выковырял из глубины воспоминаний, для чего написал этот текст, а после спел, вывернув душу наизнанку? Кто ж его знает? Может, и искал он на зараженных землях Украины именно этот вечер, именно этот костер и компанию усталых сталкеров, которые выслушают его не перебивая…

Но я все-таки помню тот дождь и часы вокзала,

Не хочу, но помню ту осень в грязи и лужах,

И мне хочется думать, что ты тогда опоздала,

А не просто забыла о том, что помнить не нужно.

И я думаю часто, что, может, прождав напрасно,

Уходили Есенин и Блок, растоптав букеты,

Уходили домой писать о любви несчастной —

О счастливой любви почти не пишут поэты.

Вообще ни о чем не пишут счастливые люди —

Слишком малое время отпущено для обоих…

Жизнь – секунда, ее прожить – а там будь что будет,

И им некогда петь и смотреть на дырки в обоях…

Я хотел написать о любви красивую песню…

Я устал сочинять стихи о черном и красном…

И я долго смотрел на стену из любимого кресла,

Подбирая к образам рифмы, – но все напрасно…[11]

Тот парень ушел еще до рассвета, оставив гитару возле костра. А потом Снайпер узнал, что его убили какие-то бандиты ради старого автомата и почти новых сапог. Быть может, помимо ночного костра, певец и поэт искал еще и легкую смерть. Скорее всего, так и было. Он прожил время, отпущенное для двоих, и ему просто больше незачем было жить…

– Задумался?

Снайпер невольно вздрогнул.

– Есть немного. Знаешь, давай для начала выберемся отсюда, а потом решим, что будем делать дальше.

Она пожала плечами и ничего не ответила. А потом они оба услышали выстрелы.

На этот раз им не понадобились слова. Мужчина и женщина со своими извечными разборками и надуманными проблемами разом перестали существовать. А вот два сталкера в мгновение ока поняли друг друга без слов. Диалог двух путников, менее искушенных в военном деле, мог выглядеть так:

«– У нас патронов практически не осталось, с консервами тоже не густо. В Кремле после штурма мутантов ни того ни другого не купить даже за шамирит. И не факт, что купим еще где-то. А там – перестрелка. Значит, у тех, кто ее затеял, есть чем стрелять. И припасы, скорее всего, найдутся – с голодухи не повоюешь. Сходим посмотрим?

– Ты уверен, что риск того стоит?

– Думаю, это не