Ссыльный - Юрий Александрович Уленгов Страница 34

Что-то за дальней стеной, за помещением, в которое вела дверь, которую я раньше не замечал — она сливалась с брёвнами, и в полумраке её было не отличить от стены. Большое. Плотное. Тяжёлое. Совсем не похожее на те огрызки, которых я вытягивал по одному — те были камешки, а это валун. Я попробовал коснуться — и упёрся. Холодная, непроницаемая стена, и от неё веяло чем-то таким, отчего всё внутри сжалось и захотелось оказаться очень, очень далеко отсюда.

— Назад, — сказал я. — Все назад. Там ещё… Что-то.

С той стороны стены послышался шум, а потом доски затрещали, прогнулись и лопнули, а наружу, раздирая плечами остатки стены, как человек раздвигает кусты, протиснулась тварь. Других слов для определения этого у меня не было.

На голову, а то и на две выше меня, а шире — раза в три, наверное. Раздутое, налитое тело выглядело так, будто его владелец жрал за десятерых, и жрал долго — неделями, а то и месяцами. На бычьей шее и плечах болтались обрывки одежды, руки были толстые, словно брёвна, и оканчивались… Да, руки оканчивались когтями: чёрными, загнутыми, длиной чуть ли не с палец.

Но хуже всего выглядела морда твари. Обычный мертвяк таращится на тебя пустыми бельмами, тупо, бессмысленно, как рыба из ведра. А у этого в бельмах что-то теплилось. Не разум, нет — какая-то тень, осколок, пародия. Но от этого становилось только страшнее.

Тварь выпрямилась, насколько позволял просевший потолок, издала глухое, утробное рычание, и прыгнула. Прямо на нас.

Ударом туши весом в несколько пудов меня попросту снесло. Ударило в грудь, швырнуло к стене… Я впечатался спиной в брёвна, из лёгких вышибло воздух, в глазах полыхнуло белым, и Лепаж улетел из руки в темноту.

Кузьма отлетел куда-то в мешки — поганки, плесень, гнилое зерно взорвались облаком вокруг него, и я на секунду потерял кузнеца из виду. Егора отбросило к жерновам, он ударился головой о каменный круг с глухим и нехорошим звуком, и обмяк.

Григорий был единственным, кто успел среагировать и даже выстрелить, но то ли промахнулся, то ли выстрел не сумел причинить вреда твари… Как бы то ни было, Григорий откатился вбок, снова вскочил на ноги, ухватившись за столб, но штуцер потерял, тот валялся на полу в нескольких шагах от него.

Тварь приземлилась посреди мельницы. Пол содрогнулся, жернова лязгнули. Она стояла, раздутая, огромная, в полосках света, пробивающегося из-под крыши, и медленно крутила башкой, оглядывая нас — как хозяин оглядывает кур, выбирая, какую зарубить на суп. Снаружи послышались обеспокоенные крики, я заворочался, пытаясь подняться, Кузьма вскочил на ноги, вскидывая свою поджигу…

И в этот момент тварь зарычала снова.

Рык этот был страшен.

Низкий, вибрирующий звук, который раздавался откуда-то из самого нутра мёртвой, раздутой утробы, он отражался от стен, от потолка, будто бы даже от самого воздуха, и звучало это так, словно рычала сама мельница. Звук вошёл в кости, в зубы, в позвоночник, и я вдруг понял, что тело моё будто стало чужим. Мышцы окаменели, пальцы свело, руки перестали слушаться, а ноги приросли к полу. И, насколько я видел, то же самое происходило и с остальными.

Кузьма снова повалился в мешки, обмяк — я видел его краем глаза, он лежал с открытыми глазами, с приоткрытым ртом, и не шевелился. Егор так и лежал после удара без сознания. Снаружи оборвался мат деда Игната — на полуслове, будто ему заткнули рот, — значит, и через стены достало…

Паралич. Полный паралич, иначе это никак не назвать.

Григорий стоял у столба, вцепившись в него обеими руками, белый, как мука на полу мельницы. Он держался из последних сил, но даже ему было не под силу поднять зажатый в руке пистоль.

Это что ж, всё, получается?

Я разозлился и бросил все силы на то, чтобы сдвинуться с места. И у меня, как ни странно, это получилось! Рык давил, мял, выкручивал мышцы, но я пошевелился. Медленно, через силу, как в дурном сне, когда бежишь и не можешь сдвинуться с места, — но смог!

Сцепив зубы, я попытался нащупать разум этого создания, и, как только ухватил собственный дар, стало вдруг легче. Ненамного, но, кажется, этот эффект можно усилить… Ну-ка, постараемся…

Тварь тем временем повернула голову к Кузьме. Тот лежал ближе всех — беспомощный, с открытыми глазами, в которых стоял ужас. Мертвяк рыкнул что-то ещё и двинулся к нему — неторопливо, уверенно, вразвалочку. Добыча никуда не денется, торопиться некуда.

Ну, нет, морда мертвяцкая! Кузьму я тебе не отдам!

Я оторвался от стены. Каждый шаг давался как через болото — ноги не слушались, мышцы выли, но я переставлял их, один за другим, стискивая зубы так, что, кажется, эмаль захрустела. Пальцы нащупали рукоять сабли.

Шаг. Ещё один. Ещё. Стиснув зубы, до помутнения сознания я впивался в собственный дар, ухватившись за него, будто за спасательный круг — и это работало.

Тварь нагнулась над Кузьмой, и когтистая лапа потянулась к горлу пацана. Да хрен тебе по всей морде!

Преодолев оставшиеся три шага, я стиснул зубы, размахнулся и рубанул.

До шеи мне было не дотянуться, потому я ударил по руке — по предплечью, наотмашь, вложив в удар всё, что осталось. Клинок врезался в мёртвую плоть, рассёк до кости — но так и не разрубил совсем. А потом тварь повернулась ко мне.

Быстро. Чудовищно быстро для такой туши — мгновенно, всем телом, как кошка. Я даже удара не успел увидеть. Просто мир крутанулся, и я оказался на полу, в нескольких шагах от того места, где стоял, с тупой, давящей болью в левом боку. Тварь отмахнулась от меня одним движением лапы — как от мухи — и этого хватило, чтобы отшвырнуть меня в другой конец мельницы. Я попытался встать и застонал. Рёбра. Если не сломаны, то точно треснули. Каждый вдох отдавался болью.

А тварь, меж тем, снова повернулась к Кузьме.

Я не знаю, как мне удалось встать во второй раз, как я пересилил боль и какие силы для этого использовал… Да и неважно это было. Бросившись вперёд, я снова размахнулся и ударил. Только на этот раз — по ноге, под колено, туда, где проходило сухожилие. Может этой мертвячине и удалось обмануть смерть, но анатомию она не обманет: чтобы стоять, существу нужны ноги. И от этого никуда не