Последние ратники. Бросок волка - Антон Скрипец Страница 34

Хрома не было. Почему-то не захотел делить с ними крышу в княжьем детинце. Хотя, казалось бы, уж он-то, бывший киевский дружинник, должен чувствовать себя здесь, как рыба в воде. Но он не чувствовал. По правде говоря, даже не собирался ехать в стольный град. Поначалу рассудил так: коль в Киев подался белозерский воевода, то уж кому еще, как не ему след предстать пред Светлым князем? Однако Перстень нашёл, как на него надавить. Сказал Кутьке, что берёт его с собой. Дружинным отроком. Однорукий взбеленился. Он в Белоозере-то не захотел оставлять деревенского парнишку, а уж о том, чтобы волочь его с собой в великокняжеский детинец, даже речи быть не могло. В первый раз Кутька увидел старосту столь разгневанным. Крови пролиться не позволил Котел. Он торжественно поклялся увечному, что лично присмотрит за мальчишкой. В стольном граде (откуда, кстати, он в своё время и подался в Белоозеро, так что был там своим), в темном лесу, да хоть бы у ящера в пасти волоска с его несмышленой головы не упадет. Правда, пока ехали в Киев, вышло как раз наоборот. Рана дала-таки о себе знать. Котел слег, и пришлось обхаживать его целыми днями и даже ночами.

В Киеве никто кидать цветы им под ноги даже не подумал. Да ладно бы цветы — встречать даже никто не кинулся. Приехали и приехали. Много таких тут вертится. В детинце светлого князя он был вовсе не витязем, едва не положившим жизнь за правое дело, а чучелом лесным. Даже для дворни. Котел — тот да. Бывший киевлянин, пузатый, солидный, грозный да еще и раненый. Не дружинник, а прям боярин. И почета достоин, и подражания. А на заморыша деревенского все без исключения смотрели сверху вниз. Ну, бегает днями по пряслам детинца да вокруг рва, пόтом обливается, железками машет. Подумаешь, деятель.

Словом, очень скоро Кутька понял, почему Хром так не хотел оставлять молодого несмышленыша ни в белозерских теремах, ни в первопрестольных хоромах…

Но для себя он, накрепко стиснув зубы, порешил — перешагнет и через это.

Сейчас стоял посреди заднего двора, уперев ноги в землю и держа перед собой на вытянутых руках после многочасовых упражнений ставший совершенно неподъемным клинок. Меч в его длани ни в какую не желал становиться продолжением кисти, как того требовал Котел, и уж тем более не собирался сидеть в кулаке неподвижно. Он предательски дрожал и отплясывал так, будто до смерти замерз морозным утром. Волосы прилипли ко лбу, пот тяжелыми каплями скатывался на глаза и оставлял неряшливые дорожки на щеках. И запястья, и плечи налились острой пульсирующей болью, а перед глазами будто метался рой докучливых белых мух.

— Ведомо ли тебе, что самое главное для воина во время боя? — назидательным тоном поинтересовался важно прохаживающийся вокруг бугай.

— Нет, — не то прохрипел, не то просипел Кутька. Наставления Котла о том, что же самое главное в бою, менялись каждый день. Было даже интересно, когда же он начнёт повторяться.

— Ясно дело, не ведомо. Выше держи! Кисть! Крепче кисть.

Воин, придирчиво осматривая боевую стойку отрока, по крайней мере, каковой тот ее искренне считал, обошел вокруг парнишки еще раз, вразвалочку вернулся к своему насиженному месту в тени клети, опустился на скамью, блаженно вытянул ноги.

— Самое главное в бою, герой ты недоструганный, иметь крепкую руку. Устала она, не успела вовремя оружием махнуть и, считай, без башки остался.

Он назидательно вынул откуда-то из-за пазухи кожаный мех, наполненный чем-то булькающим, зубами вырвал пробку, с наслаждением выплюнул ее на пожухлую стоптанную траву под ногами и опрокинул горловину себе в рот. Содержимое с готовностью полилась ему в горло, заструилась по бороде, затекло за шиворот.

— А я думал, что самое важное — правильно владеть клинком, — простонал Кутька. По совести говоря, он не столько хотел поддержать разговор, сколько отвлечься от боли, словно раскаленными спицами пронзившей руки.

— Это да, — довольно развалился на скамье Котел. — Но если рубишься весь день, до самого заката, то умение обращаться с оружием становится не так важно, как умение продержаться как можно дольше.

— Тогда зачем всё это? — с мукой на лице кивнув на клинок, словно держал в руке ядовитую змею, процедил ученик. — К чему эти премудрости владения оружием?

— Ха! Я ж тебе говорю — сеча может длиться до заката. А что ты будешь делать в самом ее начале, на рассвете, когда у всех умельцев сил ещё хоть отбавляй?

— Эй, белозерцы! — раздался окрик с высокого крыльца, что вело в княжеские палаты. На них сверху смотрел молодой румяный гридень с вихрастым чубом. Латы на его груди горяли нарядным блеском, а меч так ладно сидел в ножнах, будто никогда их и не покидал. — К князю! Живо!

ХХХ

Сказать, что Кутька просто боялся предстать пред грозными очами Святослава, было бы не совсем верно. Его, от упрямо торчащих волос до мелко дрожащих пяток, заполнила густая, тягучая волна паники.

То ли дело Котел. Этот бодро вышагивал, громко припечатывая сапогами по полу, будто не его сейчас вели к Светлому ответ держать, а сам он собирался спросить с того по всей строгости.

Шли длинными, широкими, ветвистыми коридорами, миновали горделивые покои, проходили степенными светлицами. Правда, глазеть по сторонам было особо некогда. Провожатый поспешал таким спорым поскоком, что, зазевавшись, запросто можно было от него отстать, а потом чего доброго, и заплутать в здешней путанице чинных зал и сановитых переходов.

Когда, наконец, дошли до места, Кутька глазам своим не поверил. Он приготовился увидеть какую угодно ослепительную красоту и внушительность княжьих покоев. Но начал подозревать, что здесь что-то не так, когда румяный гридень, миновав множество массивных проёмов, подвел их к неприметной дверце, ничуть не больше той, что была в его хатке в Овнище. В нее даже Кутька протиснулся, согнувшись едва не вдвое. Котлу, который попер в эту берлогу первым, пришлось вообще туго.

— А, явились, мужи ратные, — донесся откуда-то из-за необъятной туши Котла, загородившего не только проход, но и половину каморки, насмешливый голос. Говорящий словно бы только что пробежал пару верст, а теперь при каждом слове сипел, хрипел и задыхался.

— Здрав будь, княже, — будто не услышав презрительной насмешки, склонил голову Котел.

Кутька всей пятерней лапнул себя за голову, собираясь привычно заломить шапку. Но рука хватанула лишь волосы — запамятовал, что шел сюда с непокрытой головой. Бочком-бочком протиснулся между дверью