Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin Страница 3

Затем — лёгкая, почти невесомая память Пита Мэлларка. Она шла теплее, как мягкий свет из окна. В ней были голос матери, хриплый от усталости. Шутки братьев. Песни, которые иногда слышались из-за угла на площади. Бесконечные попытки нарисовать что-то красивое в мире, который красотой не балует.

И Китнисс. Её образ приходил почти сразу. Чёрные волосы, всегда заплетённая коса. Глаза — строгие, внимательные, но умеющие мягко смотреть на сестру. Он — Пит — мог часами вспоминать, как она идёт по улице. Он — Джон — не понимал, как это чувство может быть таким чистым.

И всё же оба эти чувства теперь принадлежали ему. Они не конфликтовали — странно — а заполняли пустоты друг друга.

Он стал человеком, который одновременно умеет убивать с точностью хирурга и рисовать лес в сумерках. Который знает, как работать с тостами и как разоружить троих мужчин. Который может любить с подростковой искренностью

и ненавидеть с взрослой безжалостностью.

Он провёл рукой по волосам, чувствуя мягкую, немного вьющуюся прядь — слишком лёгкую для человека, который привык к тяжести крови и мести.

Я Пит.

Я Джон.

Я — то, что придёт после них обоих.

Он встал. Ноги на мгновение дрогнули — тело было легче, чем он привык. Мышцы — молодые, ещё не полностью сформированные, но гибкие. Центр тяжести смещён. Сила меньше, чем ему хотелось бы, но подвижность… отличная. Он сделал несколько шагов по комнате — осторожно, как будто тестировал новое оружие. Пол слегка скрипнул. Воздух был тёплым.

На столе лежали рисунки. Он остановился перед ними.

Тени от деревьев. Мягкий штрих. Немного угловатые линии, но уже с намёком на мастерство. Этот рисунок Пит сделал не для кого-то — для себя.

Джон бы никогда не сел рисовать лес ради удовольствия — Пит делал это, чтобы не сойти с ума от рутины.

И теперь эти две потребности переплетались внутри него. Он коснулся бумаги кончиком пальца. Лёгкая пыль графита осталась на коже.

Снизу послышались голоса.

Слишком тихо, чтобы разобрать слова, но узнаваемо. Мать — резкая, недовольная. Отец — мягкий, приглушённый. Кто-то хлопнул дверцей печи.

В воспоминаниях Пита всплыло знание: мать редко была рада, когда он просыпался поздно. Отец всегда старался сгладить. Братья — шумные, но сейчас, кажется, ушли куда-то рано. Эти голоса были частью его новой повседневности.

Тем, чего Уик никогда не имел. Семья, где не стреляют. Дом, где не прячут трупы.

И ему предстояло вжиться в эту роль.

Семейная жизнь была гораздо сложнее боёв. Здесь нельзя решать вопросы пистолетом. Здесь нужно… быть Питом.

Или хотя бы выглядеть им.

Он глубоко вдохнул, пытаясь привыкнуть к этой мысли.

У стены висело небольшое зеркало — узкое, со слегка мутным стеклом. Он подошёл к нему.

В отражении на него смотрел подросток. Светлые волосы, мягкие черты, немного круглые скулы, ещё не успевшие стать мужественными. Глаза — тёплые, голубые. Это лицо было слишком добрым. Слишком открытым.

Но за этой мягкостью теперь скрывалось что-то другое. Глубина, которой раньше не было. Тень, которую трудно игнорировать.

Он приподнял подбородок, внимательно изучая себя. Сжал губы. Взгляд — чуть холоднее. Выпрямил спину. В этот момент в чертах проглянул Джон Уик — едва заметно, как тень за прозрачной тканью.

Потом — выдох. Плечи чуть опустились. И отражение снова стало Питом.

Он подошёл к окну.

На улице всё ещё было спокойно. Пекарня просыпалась. Жители медленно выходили кто на работу, кто за водой. Никакой опасности. Никаких стволов, направленных в его сторону. Никаких кланов или заказов.

И всё же он чувствовал угрозу. Не вокруг — в будущем.

Сквозь воспоминания Пита всплыла мысль о Жатве. О её неизбежности. О том, что она приближается, как медленный поезд, который невозможно остановить. И в поведении жителей это тоже читалось: в сутулых спинах, в взглядaх, которые люди украдкой бросали на своих детей. В тишине, которая будто была слишком осторожной.

Он впервые осознал, что этот мир не менее опасен, чем тот, откуда он пришёл. Просто его опасности — другого рода.

И если он попадёт на арену…

Он провёл пальцами по подоконнику, чувствуя потёртость дерева.

Он выживет. Он всегда выживал. Но это больше не будет исключительно его борьба. В этот мир он пришёл не случайно. И он ещё узнает — зачем.

Он повернулся к выходу из комнаты. Ему нужно было спуститься вниз, встретиться с семьей. Привыкнуть к роли Пита, даже если пока она сидит на нём как новая рубашка — неудобно, но постепенно примнётся и станет частью привычки.

Он положил руку на деревянную ручку двери. На мгновение остановился, выдохнул. Собрал себя — Пита, Джона, всё, что он теперь есть — в одну линию.

И открыл дверь.

Мир Пита Мэлларка встретил его хлебным теплом, голосами семьи и тенью приближающейся Жатвы. И он в него вошёл — в первый раз, по-настоящему.

Глава 2

Утро в доме Мэлларков всегда наступало резко, почти без предупреждения, словно сам воздух в узких коридорах и низких комнатах расправлял плечи прежде, чем в них просыпались люди. На первом этаже уже долго и монотонно гремели противни, в печи потрескивали угли, а пол слегка вибрировал от быстрых шагов — всё это было похоже на дыхание большого живого организма, который работал независимо от того, готов ли кто-то к пробуждению или нет. Пекарня никогда не ждала. Работа начиналась ещё до того, как солнце успевало подняться над домами угольщиков.

Спускаясь по деревянной лестнице, он сразу почувствовал на себе атмосферу кухни — смесь тёплого воздуха, запаха дрожжевого теста, древесного угля и слабого кислого оттенка напряжения, которое всегда витало вокруг семьи Мэлларков по утрам. Внизу уже работали все, кто по очереди отвечал за подготовку к началу дня.

Мать, с резкими чертами лица, с волосами собранными в привычный узел под чепчиком, уже раскатывала тесто быстрыми, отработанными движениями, словно хотела успеть всё заранее, чтобы избежать недовольства клиентов. Её рука остановилась всего на долю секунды, когда она увидела его.

Отец, более массивный, с широкими плечами и спокойными, но тяжёлыми движениями, был занят разными мелкими приготовлениями вместе с братьями. Пит для них — привычная часть пекарни, человек, движения которого их уже давно не удивляют. Любое отклонение бросается им в глаза быстрее, чем словами можно описать.

— Ты поздно, — сказала мать ровным тоном. Это было даже не упрёком — скорее частью ритуала.

— Извини, мама… плохо