Ссыльный - Юрий Александрович Уленгов Страница 23

Степан кивнул. Впервые с нашего знакомства на его хмуром лице промелькнуло что-то, похожее на живой интерес. Работа по дереву, топор в руках — это его вотчина. Да ещё и в деревне, мертвякам под клыки не подставлаяясь. А то, что ещё и людьми покомандовать придётся… Да разберётся, думаю.

— Ну, вот и всё, собственно, — закончил я. — Григорий сейчас наберёт лесную партию, остальные — со Степаном. Кто через четверть часа без дела стоит — имейте в виду, в лесу людей чем больше — тем лучше.

Вот это подействовало лучше любых угроз. Мужики зашевелились и потянулись в разные стороны — кто за инструментом, кто к воротам. Степан уже распоряжался, показывая в сторону холма. Петруха побежал куда-то рысцой и по дороге чуть не уронил топор себе на ногу. Дед Игнат двинулся к воротам, где уже маячила фигура Григория, и на ходу продолжал свой монолог — причём, судя по интонации, перешёл от геморроя к грамотной внутренней политике в рамках отдельно взятого села.

Убедившись, что все принялись, если не за дело, то хотя бы за подготовку к нему, я повернулся к Ерофеичу.

— Пойдём-ка, потолкуем.

Мы отошли за угол избы. Утреннее солнце пригревало, от земли тянуло сыростью, на заборе напротив сидела ворона и наблюдала за нами с видом присяжного заседателя.

— Расскажи мне про Настасью, — сказал я. — Травницу нашу местную.

Глаза у Ерофеича мгновенно сделались масляные. На физиономии расплылась ухмылка — широкая, понимающая и немного ехидная.

— Что, барин, глянулась Настасьюшка? — протянул он медовым голосом, от которого захотелось приложить его чем-нибудь тяжёлым. — Дело понятное, девка справная, красивая, статная. Я б и сам, был бы помоложе, заглядывался. Ежели бы, конечно, не боялся, что Марфа кочергой по горбу огреет.

— Тьфу на тебя, Ерофеич, — поморщился я. — Не о том речь. Я сейчас Николая встретил…

Ухмылка сползла с лица старосты. Разом, как её и не было.

— Которого… того самого? — уточнил он, хотя и так всё понял.

— Того самого. Живой, здоровый, доски таскает. Шрам на руке зарубцевался. Говорит — Настасья выходила.

Ерофеич молчал. Сопел, мял шапку в руках, смотрел себе под ноги. Видно было, что разговор этот ему не нравился.

— Ну? — подтолкнул я. — Что молчишь?

— Дак что тут скажешь, барин… — заговорил он наконец, не поднимая глаз. — Да, Настасья у нас за травницу. Чуть кто животом мается — к ней бегут. Рожать кто надумал — к ней. Корова мычит, коза не доится — опять к ней. Руки золотые, и с головой всё в порядке, — он постучал себя по лбу. — Толковая девка, дюже толковая.

— И как покусали кого — тоже к ней, значит, да? — пристально посмотрел я на Ерофеича. Тот вздохнул.

— Ну… Да, барин.

Ерофеич оглянулся — быстро, машинально, хотя рядом, кроме вороны, не было ни души. И заговорил, понизив голос:

— Николай — третий ужо, барин. До него Митяй Косой был, ему мертвяк палец откусил. И Сидору хриплому ногу пожевали — тоже выходила. Его, правда, дурака такого, потом всё равно мертвяк пожрал… Но да. Получается такое у Настасьюшки. Только она всякий раз наказывает молчать строго-настрого. Никому. Ни полслова. — Ерофеич помолчал и посмотрел на меня исподлобья. — Да вы и сами, барин, понимаете, как оно. С ведунами да знахарями у нас строго. Скотину полечить, роды принять — оно ладно, церковь на такое глаза закрывает, коли лекаря нету. А вот мертвяцкая порча — совсем другая песня. Это уже, считай, ведьмовство. Дойдёт до наместника слух — добром не кончится. Ни для неё, ни для деревни.

Я кивнул. Церковь полагала мертвяцкий мор делом рук некромантов, и любой, кто с этой заразой умел управляться — хоть лечить, хоть насылать, — рисковал оказаться на костре. Логика у церковного суда простая: знает, как снять — значит, знает, как наслать. А раз знает — значит, виновен. Поди потом докажи разницу, когда тебя уже к столбу привязали.

Ещё недавно я смеялся с этих суеверий, искренне считая, что таким образом их преосвященства только власть в руки берут покрепче, но теперь… Теперь мне и самому с церковниками лучше бы не встречаться. Мой собственный новоявленный «дар», если это не блажь, конечно, вопросов бы вызвал не меньше, чем Настасьины отвары. Хотя нет. Больше. Много больше

— Ладно, — сказал я. — Не переживай, Ерофеич. Языком трепать не в моих интересах. Если уж вы всему свету не растрепали, то от меня точно на сторону не уйдёт. Давай теперь мне на другой вопрос ответь. Где бы нам серой разжиться? В промышленных, так сказать, масштабах?

— Серой? — Ерофеич внимательно оглядел меня. — Да вы, никак, барин, заводик заново запустить хотите?

Ты гляди! А старик-то ещё смышлёнее, чем казался! Не зря его старостой поставили, ох, не зря!

— Да, Ерофеич. Порох нам нужен позарез. Ружья я нашёл, кое-что Кузьма ещё сварганит, а пороха — хрен да маленько. Покупать его в Пскове никаких денег не хватит, дерут там в три шкуры, а до столицы поди доберись ещё. Свой нам нужен. Глупо будет заводик-то не использовать. Кузьма говорит, селитра есть, угля нажжём. А вот серу надо где-то брать. И желательно — поблизости.

Ерофеич почесал в затылке, потом погладил бороду… Мыслительный процесс у моего старосты обычно был весьма наглядным.

— Это, выходит, вам к Козодоеву ехать надоть, барин, — выдал он наконец.

— К кому?

— К Козодоеву. Михал Василичу. Сосед он наш, помещик из Язвищ. Вёрст пятнадцать, напрямки если, а по дороге все двадцать будет. Большой человек, хозяин крепкий. В деревне у него душ триста, поместье большое, лесопилка… Раньше, при дедушке вашем покойном, почитай все через него доставали — свинец, железо, соль, чуть что надо — к Козодоеву. Ну и серу тоже. По части достать чего — мастер великий.

— Угу, — настала моя очередь чесать в затылке. — Ну что ж. Как частокол обновим, да мужиков вооружу — поеду, стало быть, в гости. Пора бы с соседом познакомиться. А то даже невежливо как-то. Думаю, договоримся как-то.

— Тут, это… — Ерофеич замялся и уставился куда-то в сторону. — Загвоздочка имеется, барин. Поссорились они с дедушкой вашим. Крепко поссорились. Незадолго до того, как старый барин… ну… почил.

— Из-за чего? — я вскинул брови, глядя на Ерофеича.

— Да разве ж мне о том докладывали? — Ерофеич воздел руки к небу с видом оскорблённой невинности. — Я человек маленький, барин. В господские дела нос не сую, мне своих хватает. Может, бабы чего и