Помещик - Юрий Александрович Уленгов Страница 22

Для Кузьмы — точно. Да, пожалуй, и для меня тоже.

Торжественный момент прервал вопль, донёсшийся с улицы:

— А-а-а! Отдай, проклятая!

Мы втроём бросились к двери.

Возле кузни Прошка сражался с козой. Та самая бессменная скотина, пережившая, кажется, все бедствия Малого Днища, вцепилась зубами в полу его рубахи и отступать не собиралась.

Прошка тянул ткань на себя, коза упиралась всеми четырьмя копытами и мотала головой. Рубаха растянулась так, что ещё немного — и парень остался бы в одном исподнем.

— Да пусти ты! Кыш! Чтоб тебя волки сожрали!

Коза посмотрела на него жёлтым глазом и перехватила полу поудобнее.

Фёдор первым не выдержал и заржал. Следом прыснул Кузьма. Я крепился до тех пор, пока Прошка не поставил ногу козе в бок и не попытался оттолкнуть её сапогом. Коза отскочила, но рубаху не выпустила. Ткань затрещала. Прошка испугался за одежду, дёрнул изо всех сил — и именно в эту секунду коза разжала зубы.

Парень кубарем покатился по земле. Один раз перевернулся, второй, едва не врезался головой в поленницу и замер на спине, прижимая к груди спасённую рубаху.

Тут уж расхохотались все, кто был на улице.

Прошка вскочил. Лицо у него полыхало, а в глазах стояла такая обида, будто мы не просто смеялись, а заранее подговорили козу опозорить его перед всей деревней.

Потом он увидел меня и мгновенно забыл и про обиду, и про рубаху.

— Ой. Барин! Барин, а я вас искал!

— И как, нашёл? — улыбнулся я. — Или коза тебя нашла раньше?

Кузьма за моей спиной снова захрюкал.

— Да ну её! — Прошка сердито оглянулся на козу. Та уже жевала какую-то щепку и делала вид, что впервые видит этого человека. — Меня Ерофеич послал. Велел, чтоб вы быстрее к воротам шли. Там к вам приехали. Какой-то Круглов… Чернов… А! Краснов! Точно!

Веселье с меня мигом слетело.

Глянув на моё лицо, перестал хихикать и Кузьма. А я поправил сюртук, невольно проверил терцероль, и, распрощавшись с кузнецами, быстро зашагал к воротам.

Этому хлыщу с простреленным ухом что ещё здесь понадобилось?

Глава 10

Краснов действительно ждал меня у ворот.

Стоял снаружи, шагах в десяти от частокола, и нервно похлопывал перчатками по ладони. Чуть дальше двое слуг держали под уздцы осёдланных лошадей. Значит, приехал верхом и, судя по всему, заезжать в деревню не собирался. Или не решился. Что ж, похвальная предосторожность.

Впрочем, его бы никто без моего разрешения и не впустил.

Я замедлил шаг. Илья Андреевич выглядел почти так же, как при нашей первой встрече: щегольской сюртук, аккуратно повязанный шейный платок, начищенные сапоги… Разве что держался он теперь не столь надменно. Да ещё поля шляпы прикрывали левое ухо, но не настолько хорошо, чтобы я не заметил отсутствующей мочки.

Даже интересно, что ему могло понадобиться в Малом Днище. Неужто решил потребовать вторую попытку? Так вроде бы даже самому большому дураку должно хватить одного простреленного уха, чтобы понять: дуэли — развлечение не для него.

Я вышел за ворота, подошёл к Краснову и остановился в нескольких шагах, сложив руки на груди. Руку подавать ему я не стал. Расшаркиваться — тоже.

— Илья Андреевич, — сухо произнёс я. — Чем обязан визиту?

Краснов приоткрыл рот, но не ответил. Взгляд метнулся к слугам, потом вернулся ко мне.

— Александр Алексеевич… Я… — Он замолчал и начал краснеть. Вот же чудеса какие, насколько человек соответствует своей фамилии…

— Слушаю вас, — поторопил я.

— Я приехал, чтобы принести официальные извинения.

Вот теперь заминка вышла уже у меня. Из всех причин, которые могли привести Краснова к моим воротам, эта даже в первую десятку не входила.

— Вот как? — только и смог я переспросить после паузы.

— Да. — Он глубоко вдохнул, выпрямился и заговорил быстрее, словно боялся, что если снова остановится, уже не заставит себя продолжить: — Я был не прав. Александр Алексеевич, я сожалею о своих словах и раскаиваюсь в том, что произнёс их. Если бы можно было вернуть время вспять, я бы никогда… никогда не позволил себе ничего подобного. Я оскорбил вас и память ваших родителей. Без всякой причины. Всему виной проклятое вино и моя…

Краснов снова запнулся.

— И ваша? — подсказал я.

— Ревность, — выдавил он.

Я недоверчиво приподнял бровь.

— Ревность? А я тут при чём?

— Ни при чём, — торопливо ответил Краснов. — То есть… Теперь я понимаю, что ни при чём. Просто… Вы приехали и сразу всех очаровали, расположили к себе. Михаил Васильевич меня, как мальчишку, выгнал на край стола, а вас усадил возле себя. И возле Варвары Михайловны, к которой я…

Он снова замолчал, а я не стал ему помогать и молча ждал продолжения.

— К которой я питаю романтический интерес, — закончил Краснов совсем тихо. — И собирался свататься.

— И всё-таки я тут при чём? — я уже стал немного раздражаться. Будто это я заставил Козодоева Краснова выгонять!

— Ни при чём, — повторил он уже твёрже. — Это всё вино, злость и мой длинный язык. Я повёл себя как последний дурак и получил по заслугам. Ещё раз приношу вам глубочайшие извинения.

Выглядел Краснов при этом так, будто с большим удовольствием ещё раз встал бы под мой пистолет, чем продолжил этот разговор.

Каждое слово ему приходилось из себя выдавливать, но он всё-таки говорил. Не отворачивался, не пытался переложить вину на Козодоева, Варвару или крымское вино. Он даже не оправдывался — скорее объяснял, как умудрился выставить себя идиотом. Похвально. И очень подозрительно.

— То есть сначала вы жалуетесь на меня исправнику, не поленившись для этого съездить в Порхов, — проговорил я. — Потом, когда ничего не выходит, нанимаете пару душегубов, чтобы меня убить, а теперь вдруг являетесь с извинениями?

Краснов перестал краснеть и непонимающе нахмурился.

— Каких душегубов?

Удивление выглядело неподдельным. Вот только я в эту неподдельность не очень-то поверил. В Петербурге я знал людей, способных со слезами на глазах поклясться, что никогда не держали карт в руках, пока прятали туза в рукаве.

— Тех, что пытались убить меня в тёмном порховском переулке сразу после того, как исправник дал вам от ворот поворот.

— Я никого не нанимал! — Краснов шагнул ко мне, потом спохватился и остановился. Слуги у лошадей заволновались, но я не шевельнулся. — Александр Алексеевич, слово дворянина, я