Уровень [Смерть] - Марина Бастрикова Страница 21

Темнело. Воздух становился холодным, колючим. Плащ грел, но тонкие обноски под ним не спасали. В катакомбах температура всегда была одинаковая, сырая, прохладная, но постоянная и без ветра. А здесь ночью холодный ветер пробирал до костей.

Я нашла единственную местную таверну. На вывеске — корявая надпись, в окнах тусклый свет. Толкнула дверь, вошла. В нос ударил запах кислого пива, жареного мяса и пота. За стойкой стоял мужик, лысый, с масляными глазами, которые сразу же впились в меня.

— Че надо? — спросил он, вытирая кружку грязной тряпкой.

— Готова взяться за любую работу: посуду там помыть, пол подмести, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — За еду и кров.

Трактирщик оглядел меня так же, как кузнец. Плащ, меч, обноски. Глаза его блеснули.

— Работа есть, — сказал он медленно. — За посудой после ужина придешь. Еду дам. Ночевать — на конюшне.

Кивнула. Он указал большим пальцем в сторону двери в глубине зала.

— Проходи, садись в углу. Не отсвечивай.

Я села за дальний стол, спиной к стене. В зале сидели мужики, пили, шумели, изредка бросали взгляды в мою сторону, но быстро отворачивались. Трактирщик сам принес мне похлебку и хлеб, поставил миску, наклонился близко, дохнул перегаром.

— Ешь. После работы рассчитаемся.

Я ела, чувствуя его взгляд на затылке. Похлебка была горячая, жирная, с кусками мяса. Я не ела горячего, да и хоть чего-то смахивающего на еду… так давно! В катакомбах — грибы, мох, сырая рыба из подземного озера.

Я жевала медленно, стараясь не набрасываться, хотя руки дрожали и хотелось заглотить все сразу, обжигая рот.

После ужина таверна опустела. Я мыла посуду в лохани с холодной водой, терла глиняные миски жесткой щеткой, вытирала их, складывала в стопку. Трактирщик сидел за стойкой, пил что-то из кружки и смотрел. Смотрел так, что кожа на спине покрывалась мурашками, хотя в таверне было жарко от печи.

— Все, — сказала я, когда последняя миска встала в стопку. — Можно идти?

— Иди, — он махнул рукой в сторону задней двери. — Конюшня справа. Сена накидаешь, там и спи.

Я вышла. Воздух на улице обжег холодом, а по коже застучал мелкий моросящий дождь. Я поспешила спрятаться в конюшне. Та оказалась старой и с проваленной крышей. Лошадей не было, зато было сухое и теплое местечко в углу. Я накидала туда побольше сена, привычно завернулась в плащ и легла.

Сено кололось, пахло пылью, но мне это не мешало, за последние месяцы это были лучшие условия для сна. Я смотрела в дырявую крышу, на звезды, которые виднелись в щелях, и думала. О Корбине, который проверял меня. О кузнеце, который назвал воровкой. О трактирщике, чей взгляд все еще жег спину. О завтрашнем дне. Интересно, с продвижением в квесте, исчез ли баг?

Я закрыла глаза.

Скрипнула старая разбухшая дверь конюшни.

Я не успела даже пошевелиться. Рука сдавила горло, вдавила голову в сено. Тяжелое тело навалилось сверху, прижало к полу. Воняло перегаром и потом. Трактирщик. Его пальцы шарили под плащом, рвали обноски, пробирались к коже. Холодные, липкие, с грязными ногтями.

— Не дергайся, — прошептал он в ухо, и от его дыхания защипало в носу. — И не сдохнешь.

Я не могла вдохнуть. Он душил. Я пыталась стащить его грузное тело с себя, пыталась кричать, но из сдавленного горла выбирался только сип.

— Не дергайся, говорю! — Трактирщик нанес мне удар другой рукой в висок. — Тебя ж все равно не хватятся, дура!

В глазах темнело, но я видела его лицо — потное, с каплями пота на лбу, и с масляными глазами, которые блестели в темноте.

Глава 15. Жертва

Он привык к силе и подчинению. Потому что инстинкты жертвы при угрозе жизни обычно кричат замереть и выдержать. Мол, жизнь дороже сломанного тела и психики. Так говорят инстинкты… нормального человека, но не мои!

Я столько раз умирала, что мои инстинкты самосохранения не работают. И, если бы чертов ублюдок был хотя бы с ножом, у меня были бы шансы вернуться в прошлое без… без… этого…

Слюнявые огромные губы прошлись по моему уху, а затем трактирщик лизнул мою ушную раковину.

Он, сука, не вырубил меня нормально и заставлял наблюдать за тем, что он делает.

Наконец-то мне удалось вырвать лицо от его лапы, но я не закричала.

Дай-ка лизну уже твое ухо.

И я впилась зубами да так, что оторвала кусок его ушной раковины. Трактирщик заорал и наконец-то убрал с меня свой неподъемный вес, судя по его объемам, не меньше тонны.

Я перекатилась и вытащила из сена свой отложенный на время сна меч.

— Что… не привык, сука, что жертва не боится сдохнуть? — сказала я на русском, вставая с оружием в руках.

Я направила острие меча в шею твари со спущенными штанами.

— Не дергайся, и не сдохнешь, — повторила я его слова.

Он и не двигался. Я медленно вела мечом по его животу, пока не довела острие до его паха. Надавила, пустив кровь. Он дернулся, но совсем слегка, испуганно и умоляюще смотря на меня.

Почувствуй, тварь, каково это, когда инстинкты вопят о том, что лучше остаться без хрена, чем сдохнуть.

Кстати, отличная идея. И я отрезала ему кончик плоти. Трактирщик орал. Но не дергался, ведь меч вернулся к его шее.

Кто-то прибежал на его крик. Затем явились и первые стражники, мне что-то говорили, но в моей голове все еще шумело от удара кулаком по виску и… эмоций. Я смотрела на орущего мужика, сжимающего рукой свой окровавленный пах.

Я убрала меч от горла трактирщика, только когда услышала голос Корбина. Кажется, он говорил что-то про то, что не ожидал увидеть меня так рано.

Я не стала дожидаться того, что и должно последовать: обвинения жертвы. Что я сама напросилась. Что приперлась к постороннему мужику на ночлег. Что мои обноски не прикрывают даже коленей. Что сама дура. И вообще всего этого хотела

Это было даже в нашем цивилизованном обществе, что уж говорить о средневековье, где вешали даже просто за