Помещик - Юрий Александрович Уленгов Страница 20

И вообще. С какой стати меня это волнует?

Кстати, о сане.

— Спиридон, — позвал я, делая вид, что не расслышал вопроса. — Ты мне лучше вот что скажи.

Священник, наконец, перевёл взгляд на меня. Правда, сначала проводил Настасью взглядом до самого крыльца, дождался, пока она скроется в доме, и только после этого повернул голову.

— А? Что?

— Мне самому, если честно, дела нет. Но народ волнуется, — начал я.

— О чём? — отче нахмурился, будто пытался понять, кто я вообще такой и что здесь делаю.

— Да о тебе. И о себе тоже. Говорят, мол, батюшка без матушки быть не должен. То ли грех это большой, то ли вообще так быть не должно… Я в ваших церковных порядках не разбираюсь, ты уж не обессудь. Но людям ответить что-то надо, успокоить, чтоб не волновались. Да и мне знать не помешает. Если тебе отдельный дом понадобится или ещё что… Матушка-то твоя когда приедет?

Спиридон отшатнулся, будто я ударил его в грудь.

Только что стоял красный, как маков цвет, а в следующее мгновение побелел так, что даже губы потеряли цвет. Надо же, какие перемены с человеческим лицом происходят. И быстро-то как…

Сейчас он снова смотрел сквозь меня. Не как в прошлый раз — именно сквозь, куда-то туда, где не было ни часовни, ни Малого Днища, ни Настасьи с корзинкой.

— Не приедет, — произнёс он чужим, глухим голосом. — В могиле моя матушка. Вдовец я.

Я сам едва не вздрогнул. Вот и поговорили.

— Прости, — выдавил я. — Не хотел… Прими мои соболезнования.

Спиридон сглотнул, тряхнул головой и словно бы вернулся. Лицо у него ожило, но прежней открытости уже не было. Будто дверь захлопнулась, и засов лёг на скобы.

— Ничего. Ты ведь и правда не знал.

— Если я могу чем-нибудь…

— Не можешь.

Ответил Спиридон резко, но тут же прикрыл глаза и добавил тише:

— Прости. Мне работать надо.

Он отвернулся, подошёл к киоту и взялся за рубанок. Не посмотрел, ровно ли легла планка, не проверил, с той ли стороны начал. Просто принялся строгать, коротко и зло, снимая с доски слишком толстую стружку.

Я постоял ещё немного, чувствуя себя последней скотиной. Хотелось сказать что-нибудь правильное, но ничего правильного в голову не приходило. А неправильного я и без того уже наговорил.

— Ладно, — наконец пробормотал я. — Не буду мешать.

Спиридон не ответил.

На улице я остановился, вдохнул полной грудью и посмотрел на небо.

Отлично сходил. Просто замечательно. Утро ещё толком не началось, а я уже успел походя наступить человеку на самое больное место. Помещик, хозяин, отец родной. Если так дальше пойдёт, люди начнут при моём появлении заранее разбегаться, чтобы ненароком не осчастливил.

И ведь спросил по делу. Не из праздного любопытства. Откуда же мне было знать?

От этого, правда, легче не становилось.

Домой идти не хотелось. Навстречу могла попасться Настасья, а думать сейчас ещё и о ней я не желал. Поэтому ноги сами понесли меня к кузне.

В обществе Кузьмы мне всегда было легко. Рыжий «собретатель» либо что-нибудь ковал, либо что-нибудь выдумывал, либо одновременно делал то и другое. На душевные терзания времени у него не оставалось, а заодно не оставалось их и у всех, кто находился рядом.

Из кузни доносились голоса, но молот не стучал. Я заглянул внутрь и увидел Кузьму с Фёдором — вторым кузнецом, из тех мужиков, что я купил в Порхове.

Оба сидели за верстаком, склонившись над листом бумаги. Точнее, Фёдор сидел, а Кузьма то вскакивал, то снова плюхался на лавку, размахивал руками, тыкал в рисунок перепачканным углём пальцем и говорил так быстро, что разобрать их было почти невозможно. Рыжие волосы торчали во все стороны, очки съехали на самый кончик носа, но поправить их он, похоже, не догадывался.

Фёдор слушал его, чесал затылок и хмурился. Мужик он был крепкий, широкоплечий, с тяжёлыми ладонями настоящего кузнеца. Когда только приехал, на Кузьму поглядывал свысока — всё-таки взрослый мастер, а перед ним рыжий мальчишка. Теперь, судя по всему, мальчишкой он его уже не считал.

— Да это ж сколько весу-то получится? — сказал Фёдор. — Как картечница весить будет. Ты её на плече не удержишь! Тут тонкая работа нужна, не кузнечная! Точнее, не только кузнечная…

Кузьма сник. Опустился на лавку, провёл ладонью по волосам, отчего те ещё сильнее вздыбились, и горестно уставился на рисунок.

— Да, — признал он. — В нашей кузне такое точно не отковать…

Я откашлялся.

Оба кузнеца подскочили, а Кузьма при этом торопливо накрыл чертёж ладонями, словно я застал его за изготовлением фальшивых ассигнаций.

— И что же вы тут такое придумали, чего в нашей кузне не отковать? — спросил я.

— Барин! — Кузьма вскочил, едва не опрокинув лавку. — А мы это… Да так. Пустое. Ерунда одна. Не сделать всё равно.

— Не ерунда, — возразил Фёдор. — Ты расскажи барину-то. Он, глядишь, в таких делах поумнее нашего будет.

Я с благодарностью кивнул ему. Приятно, когда тебя считают умным. Особенно если для этого ты ещё ничего не успел сказать.

— Ну-ка, ну-ка, дружок, — я подошёл к верстаку. — Убирай руки и рассказывай.

Кузьма посмотрел на Фёдора с явным укором, потом на меня и залился краской до самых ушей.

— Я тут фузею придумал, — пробормотал он. — Многострельную.

— Чего? — не понял я. — Какую?

— Многострельную.

— Это как?

— Ну… — Он осторожно убрал ладони с бумаги. — Фузея — хорошее оружие. Точное и лёгкое. Но много раз из него не выстрелишь. Ну, так, чтоб не перезаряжать. У нас есть поджига наша, ну та, что Игнат Дурой называет. Из неё можно несколько раз по очереди выстрелить, или один разом. Но она большая и тяжёлая. А почему? Потому что стволов много. Каждый ствол отдельно ковать надобно, потом вместе слаживать, обручами стягивать… Железа сколько уходит! А всё одно только раз с каждого пальнёшь — и заряжай заново.

— Пока всё понятно, — кивнул я.

Кузьма оживился, схватил уголёк и ткнул им в рисунок.

— А вот здесь ствол один. Вот он. Обычный почти, только сзади открытый. А за ним штука такая ставится… вроде колёса мельничного, только вытянутая. Во!

Нарисовано всё было коряво, зато с душой. Длинный ствол, деревянное ложе, и за стволом продолговатая железяка, похожая одновременно на бочонок, катушку и кусок колбасы. Вокруг шли стрелки, возле каждой стояли подписи, часть которых Кузьма зачем-то зачеркнул.

— В этой штуке дырки, —