Дипломатическая академия - Алексей Урусов Страница 2

и что его нужно как-то измерять. Вот и я «ноль». Меня не существует. Изначально. И этот прыжок — лишь акт справедливости, возвращение к равновесию, устранение ошибки. Я не ухожу от судьбы, я иду ей навстречу. Это просто исполнение неизбежного. И это только для меня. Тебя я не возьму — это только моя неизбежность. У тебя другая жизнь и другая судьба. Для надёжности я тебя даром укутаю, чтобы ты двинуться не могла.

— Как только тебя не станет, дар рассеется, и я шагну следом. Мы будем вместе. И, думаю, и отец Игнатий к нам вскоре присоединится.

— Он-то с чего?

— Он умирает. У него опухоль в желудке.

— Мне почему не сказали? — оторопело-возмущенно спросил я. — Да и смотрел я его недавно, перед Новым годом.

Татьяна сокрушённо вздохнула: — Это уже после новогодних праздников началось, а тебе он говорить запретил. Сказал, что тебе нельзя от триатлона отвлекаться. Ну, а, желудок — это такое место, где онкология очень быстро прогрессирует. Там метастазы уже пошли. Медики только руками возводят — даже Евич сказал, что сделать ничего невозможно.

— Как так-то? Как можно сравнивать триатлон с отцом Игнатием? Как можно меня с моим духовником сравнивать? Это же несопоставимые величины! — возмущённо говорю я. Перехожу на энергетическое зрение, бросаю его к монастырю… — Отца Игнатия там нет, — растерянно оглядываюсь вокруг.

— Он внизу, — говорит Татьяна.

Точно, вижу его. Осматриваю: у отца Игнатия в районе желудка большое сине-фиолетовое пятно. Бросаю ему обезболивающий, начинаю выстраивать преграду из подушечек дара, чтобы остановить болезнь.

Тяну Татьяну за руку: — Пошли быстрее вниз, мне ближе надо быть, на таком большом расстоянии подушечки сложно держать; там запущено всё… Пока вылечу…

Выйдя из подъезда, делаю несколько шагов к стоящей группе, и ноги буквально подламываются. Падаю на колени перед Игнатием: — Прости отче. Я так стремительно упал в своё горе, что не вспомнил ни об одной из опор, что держат меня в этом мире: ни о вере; ни о тех, кто меня любит; ни о тех, кого я люблю; ни о людях, что зависят от меня и на меня надеются; ни о моих кресте и даре…

Отец Игнатий осторожно, не сильно гладит мою голову: — Молись Господу и проси прощения. Бог человеколюбец, он простит. И я прощаю. Поднимись, Андрей.

Я поднимаюсь, духовник обнимает меня: — В жизни бывает всё. И это — лишь одно из испытаний на твоём пути. Дай Бог, чтобы другие были легче; и пусть Бог поможет тебе вынести остальные.

От отца Игнатия попадаю в объятия заплаканной Оксаны Евгеньевны Перловой, которая зацеловав и потискав меня, отступает, давая место игуменье Юлиане: — Сохранил тебя Господь! — улыбается настоятельница монастыря, и, перекрестив, целует.

Анатолий Дмитриевич и Геннадий Алексеевич Перлов, крепко, по-мужски, стискивают меня, и Геннадий Алексеевич задаёт полувопрос-полупредложение: — Может, сегодня у нас заночуешь?

Отрицательно кручу головой: — Заеду непременно завтра. Но сегодня в монастырь надо — для лечения отца Игнатия мне необходимо рядом находиться…

Крым. Южное побережье.

Цесаревич Александр Владимирович, стоявший на невысоком мысу уютной бухты, оглянулся, услышав приближающиеся шаги. Его помощник остановился в нескольких метрах: — Ваше императорское высочество, по плану сегодня Вы награждаете моряков-подводников, вернувшихся из дальнего похода. Если Ваши планы изменились или есть необходимость перенести или отменить мероприятие, надо сообщить сейчас, чтобы Вас к началу не ждали.

— Едем, — коротко бросил цесаревич. — Там сдвигать некуда, у них отпуска начинаются.

И сразу задал вопрос: — Форма в машине?

Помощник согласно кивнул головой.

— Ну, на ходу переоденусь, — цесаревич начал спускаться к автомобилям, и ещё не подошёл к ним, как сопровождение забубнило в рации о предстоящем выезде колонны.

Владимир. Квартира дворян Шиманских.

Ужин в семействе Шиманских проходил, на удивление, тихо. Отец Филипп Анжеевич, не спеша нарезая свиную рульку, тепло отозвался о кулинарных способностях супруги, но его никто не поддержал. Кроме жены, улыбнувшейся в ответ. Сын и дочь тихо ели, каждый глядя в свою тарелку. Глава семьи удивился такому необычному поведению обычно оживлённых детей: — Стас, Эля, вы какие-то притихшие сегодня. Вы не поссорились? Или что-то случилось?

— У меня всё в порядке, — раздражённо ответил сын.

— А у тебя, Элечка? — поинтересовалась мать, Галина Мартиновна.

После этих слов дочь уронила голову на руки и тихонько заплакала.

— Что ты плачешь, доченька? — Филипп Анжеевич в недоумении отложил столовые приборы.

— Потому что она дура, — раздражённо ответил Стас.

— Станислав, не ругайся. Веди себя прилично, — Галина Мартиновна даже пару раз не громко стукнула ножом по краю тарелки, призывая детей к порядку.

— Я не ругаюсь. Она полная и законченная дура. Я просто констатирую медицинский факт. Эту дуру лечить надо, и не уверен, что доктора помогут. Такое не лечится, — стал настаивать на своём сын.

Филипп Анжеевич отложил нож и вилку и сурово спросил: — Что у вас произошло?

— Андрей Первозванов… — начал Станислав.

— Директор твоего холдинга и который чемпион? — уточнил отец.

— Да. Он быстро закончил все дела в Москве, поступил в Дипакадемию и вернулся во Владимир. А эта — замутила с шахматистом. Андрей Первозванов ей билет на «Бал чемпионов» принёс и этот, талон, который на пошив бального платья императорскими портными… А в её комнате — все стены в портретах этого очкарика! Как же! Вничью сыграл с чемпионом мира! Е-2 — Е-4: претендент, нет стопроцентно — будущий владелец шахматной короны мира! Император пешек и ладей!

Насупившись и тяжело вздохнув, Стас продолжил: — Андрей увидел. Понял всё, и из квартиры выскочил, а Эля на улице, около подъезда, с этим уродом обнимается, и тот её тискает и слюни пускает.

— Аааа… дальше? — Галина Мартиновна замерла в напряжённом ожидании

— Я вообще удивился, как он их тут же не убил. И