Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев Страница 2

— Жива, болезная, — выдохнул он. — Так как мальца-то зовут? Федор? Федька, значит.

Подъехали вторые сани, груженые нехитрыми крестьянскими пожитками, накрытыми сверху рогожей. Сзади саней на привязи плелась кобыла.

Вожжи держал долговязый парень лет двадцати, тоже в тулупе, в валенках и меховой шапке. В телеге еще кто-то был. Я услышал тонкий девичий голос:

— Климушка, что встали? Опять тетке Марфе до ветру приспичило?

— Батя, случилось што? — спросил парень, придержав лошадку. И, обернувшись, прикрикнул:

— Настасья, а ну под тулуп, сорока любопытная. Живо! Еще заморозиться не хватало!

— Клим, ты Марфу на свои сани возьми, — распорядился Никифор, — тут вот, находка вишь какая. Собака бы не залаяла, так бы и проехали мимо. Замерзли бы в снегу, болезные.

Парень подбежал, глянул на меня и замерзшую женщину, и тут же метнулся назад, к своим саням.

— Я сейчас тулуп принесу, батя, еще один. Тут до Хмелевки всего ничего, версты три всего-та и будет. Там фершалка есть, и земский врач наезжает из Сорокино, — прокричал он на бегу.

Скоро я согрелся под тулупом. Глаза мальчишки, который мне снился, слипались. Его разморило от тепла, но он упрямо гнал сон, прислушиваясь к дыханию своей матери — если она, конечно, ему мать.

Что ж, и ребенок, и собака теперь будут в порядке. Надеюсь, женщину успеют довезти до деревни живой…

Мальчишку все же сморил сон. Я тоже не сопротивлялся. Почему-то был уверен, что сейчас тут засну, и проснусь в своей реальности…

* * *

Кто-то тряс меня.

— Мужик, конечная, — услышал я откуда-то издалека голос. — Мужик?..

И тут же:

— Скорую! Водитель, вызывай скорую! Тут человеку плохо!.. Да открой ты глаза, смотри на меня… Смотри, не закрывай глаза!

* * *

Я послушно открыл глаза, ожидая увидеть троллейбус и кондуктора, но надо мной склонился все тот же бородатый мужик в тулупе. Он легонько подтолкнул меня и спросил:

— Малец, глянь… Ваши санки?

Я посмотрел в ту сторону, куда он махнул рукой. Под горкой, на берегу замерзшей по краям реки, буквально метрах в трех ниже дороги, перевернутые сани с кошевкой. Лошадей рядом не было.

Снег вокруг утоптан. Чуть ниже, почти у самого берега, раскинув руки в стороны, лежал труп мужчины в крестьянской одежде. Вокруг головы алая лужа, вместо лица кровавое месиво.

— Кистенем приложили…— Никифор покачал головой. — Лихие люди, как их земля носит.

— Поди отец мальца-то? — предположил Клим, спускаясь по склону вниз, к перевернутым саням.

— Не. Барыня вон из благородных, видать, — покачал головой Никифор, — шляпки носит. Да и малец хорошо одет, не по крестьянски. Ямщик, скорее всего, нанятый.

— Батя, хитники лошадей увели, — Клим осматривал место происшествия. — Да и тут хорошо пошарились. А вон следы — видно, баба с мальцом убегали. И как их отпустили? Хитники до баб шибко голодные… Видать, поклажа богатая была, что даже догонять не стали. Бедняги…

— Да скорее мы их спугнули. Заслышали, что обоз идет, и утекли. Вон, лошадиные яблоки еще парят, остыть не успели, — Никифор махнул рукой, указывая на горку свежего лошадиного навоза.

А к перевернутым санкам, пыхтя, уже семенила Марфа. Она нагнулась, что-то подняла и сунула за пазуху.

— Пошарь хорошо, Климка, пошарь, говорю! Может что осталось и по нашу душу? Неужто все уперли? — и, доковыляв до кошевки, заглянула под нее.

— Не, тетка Марфа, тут ничего нет. Тут только бумаги какие-то остались, — ответил парень. — Батя, лови! На самокрутки сойдет.

Он бросил отцу пачку бумаг, перевязанную бечевкой, и вернулся к своим саням. Никифор глянул бумаги, покачал головой и положил рядом со мной.

— Уряднику отдам. Тут печати казенные. Мало ли, может какие важные документы. Марфа, заканчивай крахоборить, поехали. А то хитники вернутся, не отобьемся бичами-то…

«Никифор — отец Клима, а вот Марфа ему не мать — мачеха. А Настасья кто? Жена Клима или сестра?», — подумал я.

— Так, бать, обрезы ж есть, — напомнил отцу Клим.

— Береженого Бог бережет, — как-то буднично ответил Никифор. — Но, родимая, — и щелкнул бичом, погоняя лошадь.

Я потряс головой, ущипнул себя — больно, но рука по-прежнему оставалась детской. Я все еще ребенок. Лежу в санях под тулупом, от которого несет овчиной. Специфический запах, ни с чем не перепутаешь. Рядом женщина в беспамятстве, с другой стороны щенок. Он прижался ко мне вплотную, согревая. Я закрыл глаза и постарался уснуть. Может быть второй раз получится вернуться в собственное тело, когда проснусь?

Не получилось. Я по-прежнему тщедушный мальчишка и по-прежнему в санях Никифора. Сел, невольно застонав. Промерзшее тело отошло в тепле. Ноги ломило, в голове звон, губа припухла, ухо, кажется, тоже — не больно, но горит. Вспомнил оплеуху, которой наградила меня Марфа.

Она здесь же, возле саней, верещит, будто ее режут:

— Да что ж ты, изверг, делаешь-то⁈ Не отдам, сказала, мое!

— Уймись, баба! Сейчас урядник подъедет. Там на дороге убивство, грабеж, а ты еще хочешь воровство на нас повесить? На каторгу за эти побрякушки⁈ — и он вырвал из рук супруги ридикюль. — И деньги давай. Найдут у тебя, разбираться не будут, кто убил. Все нам припишут.

Марфа сунула руку за пазуху, вытащила пачку ассигнаций. Я отметил, что пачка была втрое тоньше той, что она там, на дороге, украла у женщины.

Протянув ассигнации мужу, Марфа зарыдала:

— Никифорушка, одумайся! Тут ведь на богатую жизнь, на хороший дом!

— На каторгу и баланду тюремную тут, — отрезал Никифор таким тоном, что Марфа заткнулась на полуслове.

— И еще на ад с котлами кипящими, — услышал я ехидный девчоночий голосок. — А ты, тетка Марфа, скоро и у чертей в котел не поместишься, вон какая толстая стала! Пока ехали, весь бок мне отдавила своими телесами, — и она звонко рассмеялась.

Откинул тулуп, вылез из саней. Посмотрел на спутницу. Сено рядом с женщиной стало бурым, напитавшись кровью. Ранена?

Марфа насупилась, понурив голову, и старалась не смотреть на мужа. Под глазом у нее наливался синяк. Видно, тяжело она расставалась со своей добычей, если Никифор, человек, как я понял, добрый, спокойный и, пожалуй, даже флегматичный, применил столь кардинальные меры убеждения.

Прислонившись к саням, тут же стояла девчонка, с виду лет тринадцати, может старше. Рассмотреть ее под шубой и шалью, перевязанной