Эта тварь неизвестной природы - Сергей Владимирович Жарковский Страница 18

настоящего пива. Он не вооружён. Мы здороваемся, обсуждаем последние новости о экипаже Антипова, у которого горючего осталось на сегодняшний день чуть больше полубака, и они там с Валовым начинают беспокоиться и что-то подозревать. О Земных делах мы не разговариваем, хотя из-за пазухи распахнутой куртки Фенимора торчит свёрнутый в трубку номер, по-моему, «комсомолки».

— Ладно, не хватало ещё о погоде начать. — говорит он. — Итак, гиена пера, шакал копировальной техники. Включай свой диктофон и спрашивай. Вдруг погода испортится. Видишь, какие тучки?

— Ты в Зоне с девяностого года, правильно?

— Так точно. С тридцатого мая. Старше меня тут мало кто.

— А срочную, на самом деле, ты служил на Полигоне.

— Было и это.

— Расскажи мне про «мамины трещины».

— А что это такое, Шугпшуйц?

— Как вы все меня… Ладно. Значит, расскажи мне о капитане Житкуре.

— С какой стати? Я его не знаю. Откуда мне его знать? Это же легенда.

— Вадим, я тебя умоляю, на самом деле. Согласился поговорить, так не трави. Этого не знаю, этого не понимаю… Вся «Десятка» знала капитана Житкура. Ходил с ППШ по городу, ездил на «виллисе».

— Так я не на Десятке служил, голубь ты мой мира. Я служил… Нет. Я подписку о неразглашении давал. На двадцать пять лет. Скажем, я служил там, где сейчас Второй Эпицентр.

— Хорошо, а доктор Вяткин?

— С ним был знаком, конечно. Он работал врачом в Беженске до девяносто пятого, потом пропал куда-то. Но я знал его ещё по армии. Его призвали одновременно со мной, гусили, можно сказать, вместе. В моей части. Он лейтенантом, я рядовым. Двухгодичник из Челябинска, врач. Педиатр, что характерно. Классный чувак, очкарик, губа нижняя до пупа, всё грезил о своей коллекции рока семидесятых… Абсолютно гражданский человек, к командиру части так и обращался: «товарищ командир части».

— А разве «ефрейтор без головы» в восемьдесят седьмом не у тебя в части, на самом деле…

— До старости ты не доживёшь, Шугпшуйц. Хм… У меня. Откуда ты знаешь?

— И разгребал там не капитан Житкур?

— Без малейшего понятия. Мы же из казарм выйти не могли. Во-первых, нас там заперли, во-вторых, мы сами ссали выйти так, что окна наглухо забили одеялами и порвали бы любого немца, кто бы попытался нас выгнать на улицу.

— Немца?

— Офицера. Офицер — немец, гусь — салага, салабон.

— У нас не так было.

— А ты служил?

— Ну… да.

— Местная разновидность слэнга.

— А ты сам видел этого ефрейтора?

— Да.

— Расскажешь?

— Нет. Дурные воспоминания.

— Страшные?

— Да нет, просто дурные. Не для этого солнышка. Тучка уплыла. И пиво вкусное. Как-нибудь потом.

— Ну тогда Петрович.

— А что не так с Петровичем?

— Когда ты с ним познакомился, на самом деле.

— На самом деле он меня в первый выход водил. Я же «язовский контрактник». А он был из самых первых разведчиков, старший прапор. И я попал к нему в группу.

— И как прошло?

— Да мало кто выжил. (Издевательски.) На самом деле.

— Да вот привязалось, поговорил с москвичом одним вчера по телефону.

— Так ты ж сам москвич.

— Я бедован.

— По жизни, видать. Бедован, а в Зоне не был. Магацитл ты, вот ты кто.

— Блинчук тоже не был в Зоне.

— Блинчук скурмач.

— А мне Папаша запретил.

— Вот ты ж брехло, фантаст! Папаша и Яна погибли до тебя за год! Или за два…

Уже привычный момент моего триумфа. Я проделываю это не в первый раз, и всегда это срабатывает здорово. Спасибо тебе, Папаша. Трудно удивить трекера. Но я умею. Я достаю из сумки молескин, из молескина — серый конверт с типографским контуром для марки, в который пятью штрихами очень остроумно вписаны буквы С и А. Из конверта достаю письмо Папаши, адресованное мне. Подаю письмо Фенимору. Письмо короткое, он проглатывает его за секунды. Потрясённо матерится словами, которые я не могу перевести в формат нормативной лексики. Который, которые, которого. Править. Он возвращает мне листок, таращится на меня, отдаёт мне банку.

— Вот это да.

— Вот так, на самом деле. Магацитл я?

— Ладно, ладно. Пиво твоё, всё, что осталось. На.

— Спасибо. Женя-Туранчокс мне это письмо передал. Брехло я?

— Да всё уже, всё. Убил ты меня и оживлять не стал, так бросил. Ну и Папаша. Вот был монстр! Ну единственный выживший, что ты хочешь… Вот с ним я был знаком ещё до Зоны. Он работал в госпитале на Десятке, старшим лаборантом в туберкулёзнике… или главным лаборантом… Заведующим лабораторией, вот! Я долго в госпитале валялся в восемьдесят шестом осенью, руку сломал об одного там. Ну, и трудно было не заметить. Два метра росту, на вид — Гога и Магога гибридом. Ну и я же рисую, шрифтовик, — припахали меня оформить ему стенд какой-то для лаборатории. А он мужик оказался отличный. Спирт, закуска, музычка. Маме позвонить. А потом уже в Зоне встретились. Он меня сразу узнал, бросился, обнял, чуть Яну свою не уронил. Ей на вид тогда лет десять ещё было.

— Что же с ним случилось в Зарнице, почему он был такой, на самом деле, и такая дочка?.. Он рассказывал тебе? Как он выжил? Куда пропали люди? Или, хотя бы, как пропали?

— Понимаешь, да, рассказал… Не знаю только, можно ли тебе пересказать. Видишь же, из могилы тебя отыскал он. Вернусь сейчас домой — а там какая-нибудь телеграмма от него. Крандец тебе, трепло, например, умри в муках… В общих чертах: их в ночь Зарницы в роддоме накрыло одним из «красных колец», что жгли тот край Капустина. Про жену не знаю подробно. Но там все погибли, кроме него и дочки. А его ли это была дочка вообще?..

— Так вот прямо погибли? «Пропал без вести» — официально.

Фенимор долго молчит. Я уже чувствую, что интервью скоро закончится. У него аж лицо ведёт тиком набок. Это что-то глубокое, глубинное, историю Папаши он давно уже примерил на себя, совпали какие-то болячки у них, и вот, не хотя этого, но сорвал я корку с самой большой из них. Что я, в сущности, знаю о Вадиме Свержине, кроме того, что он супертрекер, мегалутала и долгожитель?

— Ты прав. Подловил. Пропали без вести. Рассказываю. Про «кольца» ты знаешь… На «обруче» «кольца» пожар фосфорный, а внутри, в «глазу», всё обугливается, в пепел, и сильно лагает время. Как я понял, они в этом пепле «глаза» с новорожденной девочкой то ли год, то ли больше просидели… Что они ели, что они там пили? Может быть, вообще сто лет