Голодные игры: Контракт Уика - Stonegriffin Страница 17

Сам вокзал Капитолия напоминал скорее дворец, чем транспортный узел: высокие потолки, изогнутые арки, светильники, которые больше походили на произведения искусства, чем на источники света. Воздух был тёплым, насыщенным запахами — сладкими, пряными, искусственными, и Пит вдруг осознал, что за всё время пути отвык от подобного изобилия ощущений. В Дистрикте 12 мир был сдержанным, тусклым, экономным даже в мелочах; здесь же всё кричало о достатке, о власти, о том, что ограничений не существует в принципе.

Он украдкой взглянул на Китнисс и Хэймитча, на других трибутов, выходящих из своих вагонов, и понял, что Капитолий действует на всех по-разному. Кто-то расправлял плечи, будто считал это место ареной возможностей, кто-то замыкался в себе, оглушённый масштабом и чуждостью происходящего. Сам Пит ощущал странную смесь — холодную собранность и тихое, профессиональное любопытство. Если он действительно хотел понять устройство этого государства, если хотел разобраться, как и почему мир выглядит именно так, то Капитолий был ключом, сердцем всей системы.

Их заселение в Капитолии прошло так гладко и выверенно, что Питу на мгновение показалось, будто он стал частью хорошо отрепетированного спектакля, где каждый жест, каждая улыбка и каждая открывающаяся дверь заранее предусмотрены сценаристом. Их встретили ещё на платформе — люди в безупречной форме, вежливые до холодной безличности, говорившие мягкими голосами и ни на секунду не терявшие контроля над происходящим, — и почти сразу разделили по лифтам, которые уносили трибутов вверх с такой скоростью и плавностью, что закладывало уши.

Апартаменты оказались расположены в одной из башен, возвышавшихся над городом, и Пит понял это не по номеру этажа, а по виду из панорамных окон, за которыми Капитолий расстилался как живой, пульсирующий организм. Комнаты были огромными, чрезмерно просторными по меркам любого дистрикта, с мягкими диванами, стенами, меняющими оттенок в зависимости от освещения, и технологиями, назначение которых он мог лишь угадывать. Всё здесь словно подталкивало к мысли, что комфорт — это не роскошь, а базовое состояние, и что если ты его не принимаешь, проблема явно в тебе, а не в системе.

Хэймитч появился позже, уже заметно протрезвевший, но всё ещё с тем усталым выражением лица человека, который слишком хорошо знает, чем всё закончится. Он коротко бросил, что времени на адаптацию у них нет, и что уже завтра начнутся тренировки, а затем ушёл, оставив Пита и Китнисс наедине с тишиной и видом города, который сиял даже ночью, словно не признавал темноту как таковую.

Тренировочный комплекс оказался ещё одним слоем этого мира, тщательно скрывающим свою истинную цель за оболочкой удобства и рациональности. Огромный зал, разделённый на секции, каждая из которых имитировала отдельный навык или среду, встретил их ровным гулом голосов, металлическим звоном оружия и постоянным ощущением наблюдения. Он видел станции с холодным оружием, где трибуты из карьерных дистриктов двигались с показной уверенностью, словно уже находились на арене; зоны с растениями и ловушками, где другие пытались вспомнить всё, что знали о выживании; секции для рукопашного боя, наполненные сдержанной агрессией. И над всем этим — экраны, балконы, стеклянные перегородки, за которыми могли в любой момент появиться распорядители Игр или потенциальные спонсоры, оценивающие не только навыки, но и поведение.

Пит медленно двигался вдоль стоек с оружием, не спеша и не задерживаясь слишком надолго ни у одного вида, словно просто разглядывал витрину, а не мысленно прокручивал сценарии будущих смертей. Металл поблёскивал под ровным светом ламп, древки были идеально выструганы, тетивы — натянуты с выверенной аккуратностью, и во всём этом чувствовалась та самая капитолийская педантичность, когда даже орудия убийства должны выглядеть эстетично и аккуратно, как часть выставки.

Он остановился у стойки с мечами и копьями, позволив взгляду скользнуть по длинным лезвиям, по тяжести форм, по тому, как многие трибуты уже мысленно примеряли их к себе, проверяли баланс, делали пробные выпады, стараясь выглядеть уверенно и опасно. Пит отметил это почти равнодушно, потому что на ближней и средней дистанции подобная бравада не вызывала у него ни тревоги, ни уважения; он видел в этих движениях слишком много лишнего, слишком много желания напугать, а не выжить. Идея о том, что кто-то сможет навязать ему бой на удобных для себя условиях, казалась ему маловероятной, почти наивной, потому что сила без контроля и скорости — это не преимущество, а уязвимость, заметная даже непрофессионалу.

Ножи он осматривал внимательнее, позволив пальцам коснуться рукояти одного из них, ощущая баланс и холод металла, но даже здесь его мысли оставались спокойными. Он не сомневался, что на такой дистанции большинство соперников будет действовать импульсивно, полагаясь на страх или ярость, тогда как он воспринимал ближний бой как пространство, где ошибки читаются быстрее, чем совершаются.

Лишь подойдя к стойкам с дальнобойным оружием, Пит впервые ощутил не тревогу, а сосредоточенность и внутреннюю настороженность, ту самую, которую он привык уважать. Луки, арбалеты, метательные копья — всё, что позволяло убивать, не подпуская цель близко, автоматически попадало в категорию реальной угрозы. Дистанция стирала преимущество реакции и опыта, превращая бой в вопрос секунды, угла и удачи, а значит — в фактор, который невозможно полностью контролировать.

На ближней и средней дистанции он не воспринимал остальных как серьёзную угрозу — не из самоуверенности, а из расчёта, основанного на том, как люди двигаются, дышат и теряются, когда что-то идёт не по плану. Он отошёл от стоек, оставив оружие за спиной, и подумал, что арена будет куда честнее этих аккуратных рядов. Там металл заржавеет, древки сломаются, а уверенность рассыплется первой. И именно в этом, как ни странно, он чувствовал себя почти спокойно.

Куда больше, чем ряды оружия и самоуверенные лица других трибутов, Пита — а вместе с ним и ту холодную, внимательную часть сознания, что принадлежала Джону, — тревожило совсем иное. Не человек. Не клинок. Не сила чужих рук. А то, что не думает, не колеблется и не поддаётся запугиванию. Природа арены — искусственная, выведенная, рассчитанная на зрелище, — вызывала у него куда более серьёзные опасения, чем любой из присутствующих здесь подростков.

Он слишком хорошо понимал, что человек всегда допускает ошибку: переоценивает себя, недооценивает противника, действует на эмоциях. С природой всё иначе.