Волшебные сказки Азерота - Стив Данусер Страница 16

Ветер выл и стенал, но он проносился не только сквозь голубую дыру во мне, но и по гладким вулканическим скалам, которые окружали одинокое кладбище подобно короне, сотканной из ночной тьмы. Из голой мерзлой земли поднималась россыпь надгробий и склепов; двумя изогнутыми рядами они расходились от пары статуй в центре этого покинутого места. Две эльфийки сидели на земле спина к спине, прижав колени к груди, и скорбели. Одна была высечена с длинными, растрепанными волосами, в которые были впутаны каменные плющ и репейник. Ее голова была горестно опущена и прикрыта плечом. Левая рука безвольно лежала на снегу. Правая, безнадежно протянутая к правому крылу могил, покоилась на покрытых инеем коленях. Лицо второй эльфийки обрамляли короткие, опрятные локоны. Ее руки были задумчиво сложены на коленях, а искусно высеченный подбородок лежал на скрещенных запястьях. Она решительно смотрела на восточное крыло кладбища. Промеж их гранитных пальцев собирался снег.

В складках их каменных одежд были вырезаны имена: ПРИНЯТИЕ И РАСКАЯНИЕ.

Памятники не украшали ни цветы, ни фрукты. У дверей в склепы не лежали памятные вещи. Сюда уже давным-давно никто не приходил, чтобы оплакать усопших.

Наконец песнь, звучавшая промеж моих костей, стихла. Но шли часы, и ничто не приходило ей на смену. Лишь снег медленно и неумолимо падал, и мое сердце билось, напрасно разгоняя холод, манивший и обещавший вечный, беспробудный сон.

Вдруг из ветра донесся голос. За ним возникло и тело – голубое, как смерть или небо, завернутое в белые шелка, трепыхавшиеся, как флаги, на ветру. Незнакомка расправила свои бледные крылья настолько широко, что я не видела их концов. Голубые пальцы ее босых ног не касались земли. Просторный капюшон отбрасывал тень на лицо, а под ним ее глаза скрывала льняная повязка цвета слоновой кости. Но что бы ни закрывало ее лик, она была как две капли воды похожа на статую, задумчиво смотревшую на восточные надгробия.

– Дитя мое, почему ты плачешь? Твое время еще не пришло, – сказала дозорная голосом, похожим на ледяное вино.

Я была не глупа. Я узнала, кто она, лишь взглянув на нее. Всякий, кто бывал в сражении и чьи товарищи получали тяжелые раны, слышал, как эти несчастные говорили о крылатых созданиях, которые стоят между нами и всем тем, что находится по ту сторону.

– Ты даже не видишь меня. Откуда ты знаешь?

– Мои глаза закрыты, чтобы ничто не отвлекало меня от моей службы. Мне не нужно смертное зрение, чтобы ощутить искру жизни, которая еще пылает в тебе, дорогая сестра Скорбь. Я слышу страдание в каждом твоем надрывном вздохе и чую запах твоих соленых слез в воздухе. А если я коснусь тебя… – Целительница душ с неземной скоростью спустилась ко мне и положила лазурные руки на мое лицо. Я ахнула, когда ее холодная кожа обожгла мою теплую. – Разве взгляд расскажет мне больше о твоей печали, чем биение твоего разбитого сердца, раскалывающего твои вены подобно речному льду? Ты снискала благосклонность Эломии. Теперь говори, ведь для этого ты проделала такой путь.

С каждым шагом, переносившим меня через равнины, и болота, и тундру, я продумывала прекрасную речь, которую прочту тем, кого найду в конце своего путешествия. Я бы тронула их сердце совершенными словами и истинностью своего горя. Я бы заставила их жить в моей ладони, подобно той крошечной рыбке, хватаясь ртом за мою кожу в стремлении прикоснуться к той любви, которую я знала. Я бы заставила их увидеть каждый уголок моей души и души моей сестры, на собственной шкуре почувствовать всю ту непомерную несправедливость, пока они не вскинут руки и не воскликнут: «Довольно! Мне больше не вынести».

Но в конце концов, в объятиях целительницы душ, на вершине мира, уставшая, обессилевшая и жаждавшая избавления, я позабыла все. Мое тело обмякло от макушки до пальцев ног, и я повисла, безвольно и смиренно, в ее сильных руках, и зарыдала как дитя. Я прошептала лишь те немногие слова, что песней доносились из бреши в моей груди:

– Я хочу вернуть свою сестру.

Долгое время Эломия была неподвижна. Затем она медленно вытерла мои слезы своими голубыми пальцами.

– Ну же, – утешительно сказала она. – Довольно слез. Не всем слугам посмертий чужда жалость. Многие приходят ко мне с торжественными и горестными речами, подкупают сокровищами и угрожают клинками, ставят свои нужды превыше прочих и оправдывают это философией и логикой столь безупречными, что даже мудрец не найдет в них изъяна. В ответ они получают лишь мое молчание. Но ты пришла ни с чем. Ни с дарами, ни с оружием, ни с речами. Нет, ты не принесла ничего, помимо любви и утраты. Я тронута, а когда тронуто даже слепое правосудие, открываются двери ко всем возможностям. – Эломия отстранилась и положила руку на горестную голову статуи Раскаяния. В складках ее каменных одеяний открылась черная дверь. – Ты ищешь свою сестру, Отвагу, – сказала дозорная. – Да будет так: иди и найди ее. – Она предупреждающе подняла руку. – Но знай, дитя мое, что желание твое безрассудно. Знай, что твоему бедному сердцу лучше отпустить эту боль и забыть. Знай, что ты не обретешь здесь награды, а найдешь лишь большее страдание. Если бы ты могла видеть так, как вижу я, если бы ты хоть мельком узрела грядущее, ты бы не просила меня ни о чем, кроме скорого возвращения домой и теплой постели в конце пути.

Я не понимала. Ни тогда, ни многие годы спустя. Я видела перед собой лишь Отвагу, сияние ее светло-желтых волос, как она бежала впереди меня по траве у реки, мимо диких роз.

– Я не могу забыть ее. Она моя сестра. Неужели тебе подобные не знают такого родства?

Эломия ничего не сказала, но молочная слеза, сверкая как бриллиант, скатилась по ее неземной голубой щеке. Она уронила руку и шагнула в сторону. За темной дверью в статуе зияла пустота. Я поплотнее закуталась в свой плащ из шкуры волка и шагнула к ней.

– Приведи ко мне душу твоей сестры, и я возрожу ее в этом разоренном мире. Но ты должна убедить ее прийти сюда по собственной воле. Тебе не дозволено дотронуться до нее ни разу, ни на миг, или все твои страдания будут напрасны. Даже если ее коснется хоть локон твоих волос, она будет потеряна навсегда, а тебе, Скорбь, придется вернуться к сражениям живых и более не тревожить меня до тех пор, пока не придет твой срок. Ты понимаешь?

Я кивнула. Целительница духа словно предупреждала о чем-то страшном и тяжком, но я видела в ее словах лишь сладкое напоминание. Половину