Рассказы 33. Окна погаснут - Лев Рамеев Страница 15

– Показала, чем и зачем мальчики отличаются от девочек. Правда, он, похоже, все равно не понял. Может, он подумал, что я – особенный вид мальчиков?

– А, это? Скрин дурак. Он сразу был недалеким, а пять лет назад еще и лихорадило его, еле выходили… Но свое дело все равно делает.

– Мочит всех подряд, чтоб тебе тут с козой хорошо жилось?

Мама все подпрыгивала на кровати. Тикали часы-будильник на полочке. Чтобы часам тикать, нужна батарейка. Лина думала, какой запас батареек нужно иметь, чтобы часы продолжали тикать больше тридцати лет подряд?

– Почему часы тикают?

– Еще вопросы?

Дед сел за стол, накрытый серой пятнистой скатертью, и жестом показал Лине, чтобы та села напротив.

– Вопросов много, – честно сказала она. – Первый: у тебя есть генератор? Давно ты был в городе? Если ты не собираешься нас убивать прямо сейчас, я не прочь попробовать молока. Внук твой какую-то кислятину предл…

– Как тебя зовут?

– Лина. Можно Ли.

– Что у тебя с волосами?

– У меня лейкоз.

– Это что?

– Ничего хорошего. В костном мозге много бластов, которые не дают расти всем остальным клеткам. В крови много лейкоцитов, мало эритроцитов и тромбоцитов.

– Новая болезнь?

– Да не очень. У нас в семье периодически кто-то ею болел. Да ею вообще всегда болели, еще до всяких заражений. Иногда ее называют рак крови, но это неправильно. Рак – это когда…

– И вас все равно взяли в подземный город?

– Ну меня-то еще не было.

– Ты говоришь, в семье всегда кто-то болел.

– Так всех брали, кто купил себе номер. Не на медкомиссии же отбирали, ха-ха-ха! Ты представляешь, во сколько обошлось строительство каждого подземного города?

– И представлять не хочу. Куда вы идете?

– Так внучок все сказал.

– Теперь ты скажи.

– Маме нужно включить лампу.

– Что потом?

– Не знаю. Наверное, ей станет лучше.

– А тебе?

– Мне не станет.

– Болячка смертельная? Выглядишь паршиво.

– А я себя со стороны не вижу.

– Волосы от болезни выпали?

– От лечения. От лечения иногда еще хуже, чем от самой болезни. Но раньше оно хотя бы помогало. А потом все лекарства кончились.

– Слишком много заболело?

– Может. А может, никто не планировал так долго сидеть под землей. В последний месяц нам давали одни витамины. Они не противные, но и не делали ничего.

Лина помолчала. В этом доме, несмотря на имитацию уюта, тоже не было жизни, одно одиночество. Но если одиночество Скрина казалось безнадежным, то это словно еще можно нарушить и прогнать.

– А я давно уже мечтала, чтобы Город взорвался ко всем чертям. Все надоело. И я даже обрадовалась, что так получилось. Я ведь раньше думала, что никогда не увижу мир, так и сдохну в этой больнице.

– А мать?

Лина посмотрела на маму, качающуюся на пружинистой кровати, как на волнах. В детстве они с родителями ходили в бассейн с искусственными волнами. В Городе чего только не было. Потом Лина заболела, и бассейн запретили.

– Да какая она мне мать. Я вообще не знаю, кто это. Своих предков я уже года два не видела. Сначала они по очереди жили со мной в больнице, потом приходили по выходным, а потом и совсем перестали. После взрыва я долго искала лестницу наверх, а когда вылезла, она уже сидела на траве с лампой в обнимку. У нее шапка в кармане детская, в виде лягушки. Я хотела ее забрать, потому что было холодно, но она дала мне в глаз – вон опухоль еще есть, видишь? Я походила туда-сюда, но больше никого не увидела, ни живых, ни мертвых. Мне стало страшно одной, и голова кружилась…

– Боялась ксенобов?

– Да я всего боялась. Травы, потому что она холодная. Солнца, потому что оно печет. Теней от деревьев. Птичьего писка. Ну я к ней и вернулась.

– Про лампу ты наврала?

– Нет. Видно же по ней, что она хочет ее включить. Она вокруг каждого дерева ходила, все искала розетку.

– И ты готова вести ее в город ради несчастной лампы?

Лина улыбнулась, и нижняя губа у нее треснула. Железо.

– А чего мне терять? Врачи обещали, что с хорошим лечением можно дотянуть до тридцати. А может, и больше. Потом хорошее лечение кончилось, и срок сильно сократился: мне сказали, что классно будет отметить Новый год. А тут такое событие – весь Город накрылся… Нас столько книжек заставляли читать, а я читать не люблю. Я люблю схемы. Карты. Я план эвакуации больницы знала наизусть. Поэтому все там сдохли, а я выбралась. И карту я знаю. Там – город. И что мне делать, закопаться теперь тут, на полянке? Нет уж. Нас учили не замахиваться на большое, а ставить маленькие, понятные цели. Высидеть сеанс химии и не наблевать. Испечь съедобную пиццу. Дожить до Нового года. Это все теперь не нужно. Поэтому я хочу включить маме лампу. Надо же ради чего-то жить.

– Почему ты не называешь ее по имени?

– А я его знаю?.. Пусть «мама» будет именем. Твой внук вообще Скрин.

– Он мне не внук.

Дед встал и ушел куда-то вглубь дома. Лина еще раз оглянулась по сторонам и вдруг поняла, с чем у нее ассоциируется этот дом – с музеем. В музее полно всяких старых вещей, но от этого он все равно не становится похожим на дом. Можно даже сказать, что в музее всегда жутко.

Дед вернулся с большим стаканом – не уродским, как у псевдовнука, а настоящим стеклянным стаканом, полным белого нормального молока.

– Часы тикают, потому что они механические, – сказал он, – хороший механизм работает долго. Надо только не забывать их заводить. Как видишь, я не забываю. Пей.

Он снова сел за стол напротив Лины и продолжил:

– Мне было пять, когда вы ушли под землю.

– «Мы» говорить неправильно, потому что «нас» еще не было, – вставила Лина.

– Не все люди сразу становились ксенобами. У кого-то заражение протекало долго и почти незаметно. Мы с родителями бежали из города, но не из того, в который ты хочешь попасть, а с запада. Выше уже стоял дом, там живет мой старший, Сан. В нем жили те, кто потом меня вырастили, дед с бабой. Они нас не прогнали и дали кров. Но родители оказались заражены. Их пришлось убить.

– А почему ты не заболел? – спросила Лина, оторвавшись от молока. Оно было не таким уж и вкусным, но Лина думала о кальции и фосфоре, и сразу становилось легче. Белок в молоке тоже есть, называется казеин.

– Дети редко заболевают