Помещик - Юрий Александрович Уленгов Страница 14

— Доброго дня, отче! — учтиво поздоровался я.

Теперь сквозь неодобрение отчётливо проступило удивлениее. Ну да, особенной вежливостью в этих стенах я прежде не отличался. Но никогда ведь не поздно начать, верно?

— Доброго дня и тебе, сын мой, — отозвался он, закрывая книгу. — Что привело тебя в мою скромную обитель? И что ты вообще делаешь в Порхове? Кажется, не далее как позавчера я говорил, чем тебе сейчас следует заниматься и где находиться.

— Говорили, отче, — согласился я. — Более того, я твёрдо и искренне решил последовать вашему совету и уехал ещё вчера. Вот только приключилась у меня некая оказия…

— У тебя они приключаются с частотой, достойной лучшего применения, — заметил Евстахий. — Ну, садись. Рассказывай.

Я сел и рассказал.

Рассказал все с самого начала. О знакомстве с Козодоевым, его предложении совместного предприятия и попытке меня подставить, о том, как я вернул ему долг и мы разругались — в общем все, вплоть до сегодняшнего дня, моего визита к Калинину и запоздалого понимания, что в канцелярии мне ничего не светит.

Не утаил ничего. Разве что угрозы насадить людей Козодоева на колья пересказал несколько мягче. Как человек, частенько упоминающий костры, отец Евстахий мог оказаться неожиданно чувствительным к подобным вещам.

Церковник слушал внимательно, не перебивал, лишь время от времени постукивал толстым пальцем по книге. Когда я закончил, в келье стало тихо.

— Очень печальная и поучительная история о том, как длинный язык и дерзкий нрав приводят к неприятностям, — произнёс наконец Евстахий. — Но для чего ты решил рассказать её мне? Или тебе нужно исповедаться?

Я почувствовал, как внутри снова закипает раздражение.

— Нет. Исповедаться мне не нужно, отче. Мне нужна помощь. И, кажется, больше мне обратиться не к кому.

— Если церковь начнёт решать мирские дела, нам некогда будет заниматься собственными, — равнодушным тоном ответил Евстахий.

— Но ведь я ваши дела решал, хотя у меня и своих выше крыши было! — не сдержался я.

— За деньги, — тут же напомнил Евстахий. — То есть преследуя собственную выгоду и впав в грех алчности.

Вот же маленький толстый… Святой отец!

Я сцепил руки на колене и честно признался:

— Отче, сейчас я всерьёз выбираю между грехом отчаяния и грехом смертоубийства. Христом богом прошу — не доводите ни до того, ни до другого.

— Не упоминай имя Господа всуе, богохульник! — проворчал Евстахий. — Ты ж даже не крещёный!

Я открыл рот, чтобы возразить, но он поднял ладонь.

— Молчи.

Я послушался.

Евстахий задумался. Улыбка исчезла, между бровей пролегла морщина. Я сидел тихо, боясь лишним словом спугнуть единственный оставшийся шанс.

Наконец церковник резко поднялся.

— Ладно. Будь по-твоему. Пойдём, сын мой, проведаем заблудшего агнца Сергия.

Я не сразу поверил собственным ушам.

— Сейчас?

— Нет, после Страшного суда, — буркнул Евстахий, поправляя рясу. — Конечно, сейчас. Идём уже.

Смешно семеня, он прошел к двери, и мне не оставалось ничего, кроме как последовать за ним.

* * *

Дверь в кабинет Калинина отец Евстахий открыл без стука. Сергей Авдотьевич как раз наливал чай и, увидев церковника, едва не перевернул стакан. Евстахий прошел к столу и без приглашения уселся напротив. Я остался стоять у двери.

— Добрый день, сын мой.

— Добрый день, отец Евстахий, — Калинин поставил чайник на место. Сказать, что он был удивлён — значит, не сказать ничего. — Чем обязан визиту?

— Да дело у меня к тебе есть, сын мой. Дошли до меня слухи, что несправедливость творится. Вот явился я, чтобы её исправить.

Калинин бросил на меня быстрый злой взгляд и снова повернулся к Евстахию.

— Если вы о деле с выморочными крестьянами между помещиками Дубравиным и Козодоевым, то никакой несправедливости здесь не происходит. Ровно наоборот — происходит её исправление. Покойный помещик Березин был должен определённую сумму помещику Козодоеву, помер, не оставив наследников, а долг отдавать некому. Значит, оставшееся имущество должно перейти в счёт уплаты долга. Всё по закону.

— А я говорю — есть несправедливость, — спокойно ответил Евстахий.

Он смотрел на Калинина не мигая. Тот выдержал взгляд, но выглядел как-то очень уж нервно. Между этими двумя явно что-то было. Что-то такое, о чём Сергей Авдотьевич предпочёл бы не вспоминать.

— Раб Божий Александр сирот приветил в годину лихую, — продолжил Евстахий тем размеренным голосом, которым, должно быть, читал проповеди. — Дал им хлеб и кров. Богоугодное дело сделал. Люди живут, работают, Господа славят. А ты сейчас хочешь снова в нужду их загнать, в угоду ростовщику.

— Михаил Васильевич не ростовщик, а законный кредитор покойного Березина, — сухо поправил Калинин.

— Ростовщичество, сын мой, тоже грех, как его ни назови. Как и азарт, который толкает человека в ростовщические объятия.

Услышав слово «азарт» Калинин едва заметно вздрогнул.

Евстахий словно бы не заметил этого, продолжая говорить тем же размеренным тоном.

— Карты, падшие женщины, вино… Всё это ведёт нас к геенне огненной. И избавить себя от мук адских можно лишь покаянием да делами богоугодными.

Каждое слово ложилось аккуратно и точно. Азарт. Карты. Падшие женщины. Калинин краснел всё сильнее, а я с интересом наблюдал, как неподкупного чиновника медленно поджаривают на воображаемом костре.

Пока воображаемом — с отцом Евстахием в таких делах нельзя было быть уверенным окончательно.

— А что такое богоугодное дело, мы с тобой уже выяснили, — продолжил церковник. — Так что подумай, сын мой. Не иди на поводу у лукавого да козлоногого. Этот путь тебя в райские кущи не приведёт. Ты понял меня?

Калинин сидел, стиснув зубы и глядя в стол.

— Понял.

— Вот и хорошо. За сим я тебя покину. А ты сделай так, как угодно Богу.

Евстахий поднялся. Калинин тоже было дёрнулся со стула, но церковник уже повернулся к двери. Проходя мимо меня, он коротко кивнул и вышел в коридор.

Я остался.

Несколько секунд Калинин сидел совершенно неподвижно. Затем зло схватил счёты, бухнул их на середину стола и принялся с остервенением щёлкать костяшками.

Я терпеливо ждал.

— Налог на крестьян, уплаченный в казну двадцатого числа апреля месяца, составлял сто восемьдесят рублей серебром, — процедил он наконец.

Я хмыкнул, достал кошель и начал отсчитывать монеты. Не спеша, демонстративно. Выкладывал на стол ровными столбиками, один за другим. Калинин следил за моими руками с таким выражением, будто это не деньги были, а ядовитые змеи.

Когда нужная сумма была отсчитана, я убрал кошель, сложил руки на груди и отступил на шаг.

Сергей Авдотьевич смёл деньги в ящик, вытащил лист и принялся писать. Поставил дату едва ли не месячной давности, и