Адмирал Империи – 61 - Дмитрий Николаевич Коровников Страница 13

не заявили о своей лояльности новой власти. Тысячи солдат сидели в казармах, ожидая приказов — но не от неё и не от императора. Они ждали команды от своих непосредственных командиров. А те, в свою очередь, выжидали, пытаясь понять, на чью сторону выгоднее встать. Просчитывали риски, все еще пытаясь связаться с командным центром. Оценивали шансы. Примеривались к новой расстановке сил.

Органы гражданской администрации — мэрии, полицейские управления, судебные инстанции, налоговые службы — формально продолжали функционировать, но их чиновники не спешили присягать императору Ивану. Большинство из них были назначены Граусом или его людьми. Многие, кстати, оказались повязаны соучастием в репрессиях, которые первый министр обрушил на своих политических противников. Для них переход на сторону победителя означал бы признание собственной вины — а возможно, в скором времени и ответственность за неё перед новым правительством.

И местная элита — промышленники, банкиры, владельцы медиа-холдингов, хозяева добывающих корпораций — тоже колебалась. Эти люди привыкли держать нос по ветру, но сейчас ветер дул в нескольких направлениях сразу. Многие были обязаны своим положением первому министру, связаны с ним контрактами, долгами, взаимным компроматом. Для них Граус оставался хозяином до тех пор, пока он жив и на свободе. До тех пор, пока существует хоть малейший шанс на его возвращение.

Все эти люди — колеблющиеся генералы и адмиралы, осторожные чиновники, расчётливые олигархи — сейчас смотрели на происходящее и ждали знака. Ждали сигнала, который подскажет им, как себя вести. На чью сторону встать. Кому присягнуть.

И вот, похоже, господа-сенаторы собирались дать им этот сигнал.

Полтысячи человек в чёрных мантиях с золотой окантовкой, заседающих в здании с мраморными колоннами. Пятьсот голосов, которые готовились объявить императора Ивана узурпатором, а систему «Новая Москва» — неподконтрольной его власти. Пятьсот поднятых рук, которые будут транслироваться в прямом эфире на всю планету, а затем, и на весь сектор, на всю необъятную Российскую Империю.

Символы имеют значение. Агриппина Ивановна усвоила этот урок давно, ещё в начале своей карьеры. Жесты имеют значение. Слова, сказанные с трибуны и разнесённые миллионами экранов — имеют значение. Иногда больше, чем плазменные пушки и корабли.

Если сенаторы успеют провести своё голосование, это станет сигналом для всех выжидающих. Сигналом, что борьба не окончена, что есть альтернатива и нужно сопротивляться и надеяться на победу. Гарнизоны, которые сейчас сидят в казармах, получат моральное оправдание для неподчинения. Чиновники, которые колеблются, решат, что безопаснее остаться верными Граусу. Олигархи продолжат финансировать сопротивление из своих бездонных карманов.

И тогда быстрая, почти бескровная победа Хромцовой и Пегова превратится в затяжную, изматывающую войну. Осады и штурмы, партизанщину и террор. Тысячи, десятки тысяч погибших — солдат и мирных жителей, виновных и невинных.

Агриппина Ивановна не могла этого допустить. Не после всего, через что они прошли. Не после того, как её люди гибли на орбите, прорывая оборону планеты. Не после того, как она рисковала жизнью собственной семьи ради этой операции.

— Госпожа вице-адмирал, — голос капитана Ермолова вырвал её из тяжёлых раздумий. — Восемь шаттлов готовы к вылету. Личный состав — от двадцати пяти до тридцати бойцов на борту каждого, в зависимости от вместимости машины. Общая численность десанта — двести сорок человек. Время прибытия в Правительственный квартал — около четверти часа.

— Добро. Выдвигаемся немедленно.

Она зашагала к лифтовой капсуле, и космопехи потянулись за ней — молчаливый эскорт из металла, оружия и беспрекословной готовности выполнить любой приказ. Их тяжёлые шаги гулко отдавались в коридоре, заглушая все остальные звуки…

Шаттл нёс её над столицей, и Агриппина Ивановна впервые за этот бесконечный, кровавый день позволила себе просто смотреть.

Москва-сити одновременно раскинулась и наверху, и внизу — океан огней, стекла и металла, залитый лучами послеполуденного солнца. Небоскрёбы тянулись к небу, словно пальцы гигантской руки, пытающейся дотянуться до звёзд. Их верхушки терялись в лёгкой дымке, отражая солнечный свет тысячами ослепительных бликов. Между башнями вились ленты транспортных артерий — нескончаемые потоки аэромобилей, которые даже сейчас, в разгар политического кризиса, продолжали своё вечное движение. Город жил своей жизнью, не обращая внимания на смену власти.

Или — обращая. Но по-своему.

В центральных районах, под шаттлом, проплывали площади и парки, заполненные людьми. Агриппина Ивановна видела их — крошечные фигурки с высоты, но их было так много, что они сливались в живые реки, текущие по улицам и проспектам. Размахивали флагами, пели песни, скандировали что-то — слов отсюда было не разобрать, но смысл читался в самих движениях толпы. Радость. Ликование. Надежда.

Камеры-дроны кружили над ними, как стаи электронных птиц, транслируя картинку освобождения на весь мир. Журналисты захлёбывались восторженными комментариями. Комментаторы строили радужные прогнозы. Аналитики рассуждали о «новой эре» и «исторических переменах».

Это была одна сторона медали. Яркая, праздничная. Та, которую хотелось видеть.

Но по мере того как шаттл приближался к окраине столицы, картина начинала меняться…

Правительственный квартал когда-то был сердцем имперской власти на этой планете. Здесь располагался Большой Императорский Дворец — резиденция императора Константина Александровича, отца юного Ивана. Здесь заседали министерства, работали высшие чиновники, принимались решения, определявшие судьбы миллиардов людей по всему сектору. Здесь билось административное сердце колоссальной машины, именуемой Российской Империей.

Теперь здесь были руины.

Несколько месяцев назад, когда диктатор адмирал Самсонов отступал из системы после неудачной попытки захватить власть, его корабли обрушили плазму главных калибров на символы имперского величия. Орудия Черноморского космофлота не знали пощады. Большой Императорский Дворец — величественное здание в стиле неоклассицизма, с колоннадами и золочёными куполами, которое строилось принтерами целых три года — превратился в почерневший, оплавленный остов. От министерских корпусов остались лишь обугленные стены и горы щебня. Парки и скверы выгорели дотла, и на их месте раскинулись поля серого пепла, из которого торчали чёрные скелеты некогда величественных деревьев.

Восстановление шло медленно — если шло вообще. Граус, придя к власти, предпочёл перенести свою резиденцию и большинство министерств в Москва-сити, в самый центр столицы, подальше от этого кладбища имперского величия. Правительственный квартал остался в запустении — памятник войне, которая ещё не закончилась, и напоминание о том, какой ценой даётся власть в этой галактике.

Но одно здание уцелело.

Сенат.

Каким-то чудом — или по какой-то извращённой логике безумца Самсонова, которую уже никто никогда не разгадает — массивное строение из белого мрамора пережило бомбардировку практически нетронутым. Плазменные заряды падали вокруг него, превращая соседние здания в груды оплавленного камня, но ни один не задел эти стены. Колонны по-прежнему возносились к небу, широкая центральная лестница по-прежнему вела к массивным бронзовым дверям,