Для тебя бессмертный IV - Сим Симович Страница 9

— А теперь берите кисти, ублюдки, — голос возвращает стальную жесткость, обрывая мечты. — Либерталия сама себя не построит. Если к полуночи борта не будут запечатаны, спать ляжете прямо в котлы со смолой!

Люди бросаются к ведрам с совершенно иной яростью. Это уже не покорные рабы, боящиеся удара хозяйской плети. Это обозленные, голодные волки, почуявшие запах добычи. Промывка мозгов прошла успешно. Корабль обретает не только броню из дегтя, но и команду, готовую перегрызть глотки всему старому миру.

Ночная мгла накрывает Исландию удушливым, ледяным саваном. В наспех вырытых землянках и под худыми навесами из парусины стоит густой, тошнотворный смрад немытых тел, прелой шерсти, рыбьих потрохов и застарелого дыма. Измотанные до предела люди проваливаются в тяжелое, черное забытье, едва коснувшись спиной промерзшей земли.

Короткий, тревожный сон прерывается гортанным криком и глухими звуками ударов.

Рывок из полудремы. Холодный воздух со свистом врывается в легкие. Тяжелые шаги по хрустящей ледяной корке в сторону центрального костра, где во мраке уже начинает собираться толпа разбуженных работяг.

У чадящего огня катается клубок из двух тел. Исландский рыбак, свирепо рыча, вбивает пудовые кулаки в лицо бывшего послушника-итальянца. Крестьянин, захлебываясь юшкой из разбитого носа, судорожно цепляется перемазанными в грязи пальцами за кусок жесткого вяленого мяса, не желая разжимать хватку даже под градом тяжелых ударов.

Стальная, выламывающая суставы хватка за шкирки мгновенно разрывает драку. Исландец с утробным кряхтением отлетает в одну сторону, сектант — в другую.

Взгляд холодных, поблескивающих в свете пламени глаз оценивает картину. Всё предельно ясно. Жалкий кусок гниющей плоти — цена человеческой жизни в этом вымороженном аду.

Тяжелый шаг к скулящему на четвереньках итальянцу. Жесткий захват за запястье, похожий на смыкание железного капкана. Тело вора волоком тащат к массивной дубовой колоде, служившей днем опорой для распила бревен. Пленник, поняв, к чему идет дело, начинает истошно визжать на исковерканной латыни, пуская кровавые пузыри и пытаясь упереться ногами в землю.

Свободная ладонь выхватывает тяжелый плотницкий топор, небрежно воткнутый в соседний пень. Грязная рука итальянца с силой впечатывается в шершавое дерево колоды. Пальцы вора рефлекторно разжимаются, роняя украденное мясо прямо в прибрежную грязь.

Никаких допросов. Никаких причитаний о милосердии или долгих разбирательств.

Короткий, безжалостный взмах.

Тяжелое лезвие с мерзким, влажным хрустом перерубает кости предплечья. Фонтан горячей, почти черной в неверном свете костра крови бьет прямо на серый снег. Отрезанная кисть, всё еще судорожно сжимаясь, с глухим шлепком падает к сапогам.

Животный вопль разрывает ночную тишину, заглушая шум океана. Итальянец валится на спину, баюкая хлещущий кровью обрубок и срывая глотку в предсмертном визге. Топор с влажным стуком вгоняется обратно в колоду.

Медленный поворот головы в сторону тяжело дышащего рыбака. Исландец стоит, потирая отбитые костяшки и победно ухмыляясь, абсолютно уверенный в своей правоте. Эта ухмылка стирается с лица мгновенно. Широкий шаг сокращает дистанцию, и тяжелый кулак с разворота влетает точно в челюсть северянина. Хруст сломанной кости разносится над костром, и здоровяк мешком оседает в ледяную жижу, выплевывая выбитые зубы.

— Торстейн! — хриплый, скрежещущий рык эхом отскакивает от черных скал.

Первый помощник тут же вырастает из мрака, сжимая в руках скрученный сыромятный ремень.

— За что⁈ — булькает кровью исландец, пытаясь отползти от костра. — Он украл мою жратву! По древнему закону…

Тяжелый сапог опускается прямо на грудь рыбака, намертво вжимая его в грязь и обрывая слова.

— Слушать всем! — голос режет ночной воздух, как битое стекло. Из землянок высовываются сотни испуганных, чумазых лиц. — Запомнить раз и навсегда. На этом берегу больше нет исландцев. Нет итальянцев. Нет культистов, нет дезертиров, нет благородных и нет смердов. Ваши старые законы гниют в земле. Вы — экипаж. Вы — плоть одного корабля.

Жесткий кивок в сторону воющего безрукого калеки.

— Тот, кто крадет у своего — обворовывает весь Черный Флот. Крысам на корабле рубят лапы. Это первый закон.

Сапог сильнее давит на грудь исландца, заставляя того захрипеть от боли в трещащих ребрах. Взгляд голубых глаз прожигает рыбака насквозь.

— А тот, кто не способен уследить за своим куском мяса у костра — не уследит за своей спиной в бою. И подставит под удар стоящего рядом товарища. Расслабленность стоит жизней. Торстейн! Всыпать этому ротозею двадцать плетей. Пусть шрамы на его спине станут учебником по бдительности для остальных.

Свист тяжелого ремня и первый истошный вопль северянина сливаются с треском дров. Толпа вокруг костров цепенеет. В глазах сотен людей первобытная, племенная ненависть друг к другу медленно сменяется ледяным осознанием новой, непререкаемой реальности. Абсолютной, жестокой и пугающе справедливой уравниловки. Корабельное братство куется прямо сейчас — не в молитвах и не в застольных клятвах, а в крови, оторванных конечностях и железной, безжалостной дисциплине, где нет места ни ворам, ни слепцам.

Духота длинного дома сбивает с ног плотной стеной запахов. Воздух густо замешан на рыбьем жире, кислом поте, прелой соломе и ржавом железе. На массивных столах, сколоченных из неструганых досок, расстелены необъятные полотнища грубой парусины, выкрашенной в глухой, поглощающий свет черный цвет. Сотни скрюченных, изуродованных тяжелым трудом рук методично проталкивают толстые костяные и железные иглы сквозь жесткую, неподатливую ткань.

Женщины с ввалившимися щеками, одноглазые калеки, старики, чьи суставы вывернуты подагрой — весь этот человеческий шлак, списанный старым миром в расход, работает на пределе сил. Суровая, пропитанная воском нить со свистом проходит сквозь парусину. Раз за разом иглы врываются в огрубевшие подушечки пальцев, срываясь на скользких швах. Темные, бурые капли крови тяжело падают на черное сукно, навсегда впитываясь в будущие крылья Черного Флота.

Тяжелые, размеренные шаги гулко отдаются на деревянном настиле. Проход между рядами швей. Широкая ладонь ложится на край грубой ткани, натягивая ее, чтобы проверить плотность шва. Крепко. На совесть. Кровь цементирует нити лучше любой смолы.

— Ваши лорды и епископы обещали вам райские кущи после смерти, — низкий, рокочущий голос неспешно плывет над склоненными головами, без труда перекрывая скрип игл. — Они заставляли вас отдавать последнюю репу и целовать кресты, чтобы выкупить место на небесах. А