Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах Страница 9

Но с другой стороны — если американец решил, что волноваться не о чем, лоб его превращается в бетонную плиту. Чтобы до него дошло, что дом горит, по этой плите нужно несколько раз ударить со всего размаха. И вот тогда он одним прыжком, без всяких промежуточных стадий, перескочит из полного благодушия в животную панику. Среднего состояния у них не бывает. Либо «всё прекрасно, Джон», либо «мы все умрём».

Я это знал не из книжек. Я среди них прожил не один год.

Прямо сейчас с экрана телевизора на нас выливалась именно эта беспечность .

Европа уже захлёбывалась и тонула в красном. Дикторы тараторили наперебой: заявок на продажу вал, биржи не успевают их обрабатывать, открытие минус три, и это только начало, господа, это только начало. А в кадре из Нью-Йорка, на фоне ещё не открывшегося торгового зала, брокеры Уолл-стрит хлопали друг друга по плечам, потягивали кофе из бумажных стаканчиков и обсуждали уик-энд. Один — молодой, с идеальным пробором и подтяжками поверх сорочки — заметил камеру, повернулся к ней и весело показал большой палец.

Я запомнил его лицо. Мне почему-то захотелось посмотреть на это же лицо часов через шесть.

Дело было даже не в глупости. Эти ребята считали быстрее меня и знали свой рынок до последнего тика. Дело было в вере. Они искренне полагали, что с ними ничего плохого случиться не может — потому что у них лучшая экономика, лучшие компьютеры и, надо полагать, персональная договорённость с провидением. У них были страховочные программы, которые сами продадут всё, что нужно, ровно тогда, когда нужно. Машина не запаникует, машина посчитает.

Вот только никто из них ни разу не задал себе один простой вопрос: а что будет, если все эти умные машины в одну и ту же секунду посчитают одинаково?

Они стояли на палубе с бокалами и обсуждали качество отделки кают. Нос уже ушёл под воду, но оркестр играл, лёд в стаканах позвякивал, и лично к тебе всё это пока не имело никакого отношения.

Через несколько часов от их белоснежных улыбок не останется ничего. Эти самые парни будут орать в телефонные трубки, которые не отвечают, тыкать в терминалы, которые отстают на сорок минут, и седеть буквально на глазах. Кто-то из них сегодня разорится. Кто-то к вечеру потеряет работу. А кто-то, самый невезучий, окажется тем, кто ровно в эту минуту хвастался камере большим пальцем.

Я отхлебнул остывший кофе.

Мне даже не было их жалко. Меня давно отучили жалеть людей, которые уверены, что беда — это то, что случается с другими.

— Что-то они вообще не выглядят обеспокоенными, — Аркадий почесал переносицу, всматриваясь в улыбающиеся лица на экране.

Я пожал плечами. Пётр Васильевич сидел в кресле рядом, молча допивая остывший чай.

Я повернулся к нему:

— Пётр Васильевич, а вы сорок первый как встретили?

Полковник поставил стакан на подлокотник. Помолчал. Губы тронула короткая, горькая усмешка.

— Как встретил... С воодушевлением, — сказал он наконец. — Вот честно тебе скажу, Игорь: с воодушевлением. Мы с пацанами в военкомат рвались, боялись одного — что не успеем. Что без нас управятся, а нам и повоевать не достанется. — Он покачал головой, глядя куда-то мимо телевизора. — В голове крутилось: броня крепка, и танки наши быстры. Через месяц будем на чужой территории, малой кровью, могучим ударом. Из каждого репродуктора ведь это самое и говорили. Армия сильнейшая в мире, техника непобедимая. И мы верили. Всей душой верили. — Он помолчал. — Я в тот июнь ни на секунду не усомнился. Ни на одну.

В комнате повисла тишина. Только диктор из телевизора продолжал бодро тараторить по-английски.

Я перевёл взгляд на Аркадия:

— Что-то ещё объяснять надо?

— Да уж. — Аркадий потушил сигару в пепельнице, хотя выкурил её едва до половины. — Надеюсь, ты прав.

— Они смотрят только на бегущую строку. — Я кивнул на экран. — Для них она как Писание. Всё, чего нет в строке, для них не существует. Лондон уже минус четырнадцать, а они отмахиваются: маленький английский рынок, местные особенности, к нам отношения не имеет. Они не то чтобы не видят. Они видят и объясняют себе, почему это не про них.

Как объясняли себе перед войной опыт Финской кампании.

Тогда ведь тоже всё было на виду. Красная армия продавила финнов — продавила, но такой кровью, что немецкие штабные, посмотрев на это со стороны, сделали единственный вывод, который хотели сделать: колосс глиняный, толкни — рассыплется. Они увидели ровно то, что подтверждало их собственную уверенность. Всё остальное аккуратно вынесли за скобки как несущественное.

ХАБАРОВСК ФЕВРАЛЬ 1987

Кто бы сомневался. Минут через пять после того, как упорхнула Лера, у моего столика появилась Ленка.

Она была навеселе — вернее, очень старательно изображала веселье. Нарядное платье, накрашенные губы, аккуратно уложенные волосы. Но я знал её с младших классов и считывал фальшь мгновенно: улыбка была выставлена вперёд, как щит, а глаза за ней оставались трезвыми, внимательными и очень серьёзными.

— Пахомов. — Она остановилась в двух шагах и сложила руки. — Ты сидишь в «Южном», один, в углу, спиной к залу. С таким лицом сюда приходят только по двум поводам. Либо кого-то убил, либо тебя бросили.

— С днём рождения, Лен, — сказал я. — Извини. Я правда не знал, что вы здесь. Меньше всего хотел испортить тебе вечер.

— Ты его не портишь. Ты его оттеняешь. — Она чуть повела бровью. — На фоне твоей физиономии все остальные кажутся счастливыми людьми.

Я не удержался и усмехнулся. Первый раз за вечер.

— Ты потрясающе выглядишь. Правда.

Вот тут её на секунду сбило. Она ожидала обороны, а не этого. Плечи у неё едва заметно опустились, и вся выстроенная развязность тихо осыпалась. Ленка помолчала, вглядываясь в моё лицо, — искала привычную ироничную ухмылку, не нашла и, кажется, поняла больше, чем ей хотелось бы.

Она выдвинула соседний стул и села. Без спроса, как человек, который имеет на это право.

— Спасибо, — сказала она ровно. И тут же: — Ты стал говорить комплименты вовремя. Раньше ты этого