Снарядный голод - Константин Градов Страница 9

У того стола другой писарь переписал меня в другую книгу, шлёпнул печать, вернул предписание, тоже ни разу не взглянув на меня, — и вся эта наука, что на фронте заняла бы одну устную команду, отняла тут два часа и выучила меня главному тыловому правилу: не спеши. Спешащий здесь смешон, как человек, толкающий стену. А стену не толкают — перед ней стоят в очереди.

Хозяйка, впрочем, пропиской не кончила. Вернувшись, я узнал от неё остальное: самовар подаётся до девяти, после девяти кипятку нет; гостей женского пола принимать не дозволяется вовсе, мужского — до десяти и с записью в особую тетрадь; за вторую свечу доплата, а керосину она и сама третью неделю не видит; стирать бельё в номере Боже упаси — через прачку, а прачка нынче берёт вдвое, потому что война. Выложила всё это ровным деловым тоном и удалилась, оставив меня числиться проживающим сразу по всем правилам. Каждое по отдельности было разумно. Все вместе они были устроены так, что жить по ним нельзя. Можно только числиться.

Управление занимало целый дом — реквизированный, судя по лепнине, у какого-то дворянского собрания.

Ходили люди с папками. Много людей с папками. Входили в двери с табличками, выходили из дверей с табличками, передавали друг другу папки, что-то подписывали, куда-то несли. Таблички были: «Отдел». «Подотдел». «Часть». «Уполномоченный по…». Уполномоченных по чему-нибудь было столько, что казалось — уполномочить забыли одного: чтоб дело делалось само.

Я предъявил предписание в первой двери. Меня послали во вторую. Во второй сказали — не к ним, в третью. В третьей барышня за машинкой, не переставая стучать, показала подбородком на скамью: ожидайте, вызовут. Я сел ожидать вместе с десятком таких же. По их лицам — обмякшим, притерпевшимся — видно было, что ожидают они не первый час и не первый день.

От нечего делать я спросил барышню, долго ли ждать. Барышня, не переставая стучать, ответила, что это не от неё зависит. От чего зависит, спросил я. От того, вызовут ли. А вызовут ли, спросил я. А это, сказала барышня, тоже не от неё зависит. И застучала быстрее, давая понять, что разговор окончен, а вопросы, на которые нет ответа, — уже своего рода нетерпение, а нетерпение тут не в чести. Я умолк и стал ждать, как все, глядя в стену, где висело расписание присутственных часов, и против всякой строки стояла оговорка: «кроме случаев особых распоряжений». Особых распоряжений, судя по всему, было больше, чем часов.

Рядом ожидал прапорщик. Не окопный — здешний, тыловой; я определил это с одного взгляда. Шинель с иголочки, сапоги лаковые, а на боку, вместо нагана в потёртой кобуре, — щегольской кортик на витом шнуре. Он поймал мой взгляд на кортике и, приняв за уважительный, охотно пояснил, что состоит по снабженческой части при комитете: дело живое, важное, фронту первейшая помощь. Выложил бойко, гладко, ни разу не запнувшись о то, что рассказывает офицеру, приехавшему с того самого фронта, куда он свою первейшую помощь будто бы слал.

— А на позициях бывали? — спросил я. Без задней мысли — просто знать, с кем сижу.

— Помилуйте. — Ни капли смущения; напротив, лёгкое превосходство. — Моё дело здесь. Кто-то ведь должен и здесь. На позициях всякий может, а вот наладить снабжение — тут голова нужна.

Наладить снабжение. Я вспомнил снаряд под мокрым брезентом, четвёртые сутки не доехавший до пушки, и палки в руках у двухсот пятидесяти. Промолчал. Спорить с ним — что спорить с витриной. Таких, я после узнал, здесь звали земгусарами: за кортик и за гусарскую доблесть в тылу. Их было полно в комитетах — годных, крепких, призывного возраста, пристроившихся к «живому делу» подальше от места, где дело кончается кровью. Не все в комитетах были такие: были и настоящие, что тянули воз. Но эти, в кортиках, попадались на глаза первыми — как первой всплывает пена.

Настоящего я тоже увидел — тут же, не отходя. Из дальней двери вышел немолодой человек в мятом пиджаке, не в мундире вовсе — из общественных, из земских деятелей, каких война нагнала в комитеты сотнями. Лицо серое, воротник несвежий, под мышкой не папка, а целый ворох бумаг. Он на ходу втолковывал семенящему за ним конторщику: про вагоны, про то, что валенки застряли в Рязани, что госпиталю нужны койки, а коек нет, и что он третий день бьётся их выбить — и выбьет. От него пахло не одеколоном, как от земгусара, а табаком. Замотан он был ровно так же, как комендант на узле и начальник этапа.

Вот они и сидели рядом, под одной вывеской. Этот, в мятом пиджаке, что вагоны выбивает и не спит. И тот, в кортике, что состоит по снабженческой части и на позициях не бывал. Оба — комитет. Оба — тыл.

Вызвали к полудню. Чиновник — не земгусар, постарше, устало-вежливый — выслушал, прочёл предписание, повертел. По лицу его я увидел: предписание ему непонятно и оттого неприятно. Откомандирован строевой офицер, для разбора снабжения, в распоряжение управления, — а к какому отделу пристегнуть, в бумаге не сказано.

— У вас тут неопределённо, — сказал он с мягким упрёком, будто предписание писал я. — «Для участия в разборе». В разборе чего? У нас разбором занято несколько частей. Перевозки — одна. Интендантское довольствие — другая. Артиллерийское снабжение — по особой линии. Вы по какой?

— По одному наряду. — Я назвал номер: четыре тысячи сто двадцать семь, партия завода Брунова, та, что застряла на узле. — Мне нужна подрядная ведомость этой партии: когда её заказали, к какому сроку завод взялся сдать и что сдал на деле. С этого конца видно, где снаряд перестал доходить до пушки.

Он посмотрел на меня как на сказавшего бестактность.

— Это, простите, не часть. Это, простите, вопрос ведомственный и сложный. — Подумал. — Я вас покамест зачислю в резерв при управлении. Там определится. Ожидайте назначения. Явитесь послезавтра.

Ведомости я так и не добыл. Наряд мой шёл через три отдела разом — заказ по одному, приёмка по другому, перевозка по третьему, — и каждый отвечал лишь за свой кусок, а за партию целиком не отвечал никто; оттого и меня, с моим нарядом на всю цепь, пристегнуть было некуда. И я снова