Революция - Владимир Викторович Бабкин Страница 9

— Grüß Dich, солнышко. Приятного аппетита.

Целую в измазанную мёдом щеку.

Ответный кивок, и, сквозь набитый рот, ответное:

— Danket, папа.

Да, она называет меня папой. С того дня, как мы с её мамой обвенчались. Причем, Лена уверяет, что это дочь сама. В общем, Маша в тот день, скромно опустив глаза, спросила тихо, пока никто не слышал:

— Можно, я буду называть тебя папой? Ведь мы теперь настоящая семья, да?

Я обнял её и крепко прижал к себе опустившись на одно колено.

— Конечно, радость моя. А я могу называть тебя дочерью?

Это был очень личный и трогательный момент единения. Без свидетелей.

Она кивнула и посмотрела мне в глаза.

— Да, папа.

И всё. Не нужно было слов. Мы просто обнялись.

Нет, я не запрещал ей вспоминать об отце. Наоборот, я много и часто ей о нём рассказывал, какой он герой, что в ней течёт древняя Кровь Рюрика и всё такое. Что она Великая Княжна не только потому, что её мама вышла замуж за Императора, но и по праву Рода.

Я не хотел, чтобы у неё развился комплекс неполноценности, мол, внучка рабыни. Двор — жестокая штука. Она должна уметь дать отпор злопыхателям, гордо нести свою голову и своё Имя.

Конечно, я передёргивал. Рюриковичей вокруг нас вагон и маленькая тележка. Она отнюдь не уникальна. Но, пока я не считал нужным забивать голову дочери подобной прозаической ерундой. К тому же, она сейчас не только русская Великая Княжна, но и прусская принцесса. А там есть и свои мифы.

Или найдутся. Или найду. Сам напишу.

Prinzessin Maria и в Пруссии будет гордиться своим происхождением. Тем более Kronprinz Jürgen. Я уж позабочусь. Новый Царский (Королевский, если угодно) род Пруссии тоже должен иметь свои легенды, а Кронпринц Юрий не должен чувствовать себя в Кёнигсберге бедным родственником. Как, впрочем, и в Санкт-Петербурге.

— Доча, у тебя попа не слипнется? Ты вся в меду.

Смешок.

Делаю замечание:

— Не подавись от смеха. Ты кушаешь.

Маша прожевала очередной оладий и заметила:

— Чтоб я не подавилась, не надо меня смешить.

Киваю.

— Согласен. Неправ. Извини.

Лукавая улыбка.

— Извиняю. Пап, вон, стоят, ждут твоей команды, — она указала на слуг в тени зала.

Я засмеялся и хлопнул в ладоши:

— Подавай всё, но съедобное! — процитировал я Дуремара.

Они этой цитаты не знали, но быстро засуетились и стол стал накрываться, как скатерть самобранка. Мария даже жевать перестала, глядя на это шоу.

* * *

Я почти без сил упал в кресло. Лена улыбнулась.

— Покушал?

Выдыхаю:

— Просто не то слово… Там, Маша спрашивает, освободилась ли ты, может ли она зайти в комнату к нам.

Елена кричит за дверь:

— Мария!

Дочь зашла, подбрасывая в руках яблоко.

— Привет, мам.

— Привет. Вкусно хоть было?

Блаженный кивок.

— Ага. Как там мой братишка?

— Нормально. Поел. Теперь спит.

— Хорошо ему. А мне ещё немецкий учить.

Мама рассмеялась:

— Быть немецкой принцессой и не знать немецкий?

В очередной раз пойманное яблоко. Философское:

— Я — русская.

— Тогда откажешься от титула прусской принцессы?

— Нет.

— Тогда учи язык. Тебе спать скоро, а ты вместо языка оладьи с мёдом уплетаешь.

— Оладьи вкуснее. Ладно, я тут пока. Тут учителя меня не найдут.

Мы с Леной улыбнулись. Вот вредина. И развита не по годам. Да, Маша всегда была остра на язык, а уж сейчас…

Понятно, при дочери говорить о предстоящей войне мы не стали. О ней мне есть с кем здесь поговорить. Болтали о всяких пустяках. Потом выпроводили с нянечкой дочку спать, а сами тоже отправились в кроватку.

* * *

ЦАРСТВО ПРУССКОЕ. ЛАУКЕН. ДВОРЕЦ Фридрихсбург. ПАРК. 5 июня 1783 года.

Приятно гулять по парку с женщиной, которая в прошлой твоей ипостаси приказала тебя задушить. И склеил ласты тогда Петруша Третий.

Но, не в этот раз.

— Софи, я понимаю твои проблемы и твоё беспокойство. Но, ты же понимаешь, что война между нашими державами неизбежна. И сын твой одержим войной, и элиты ваши полны реванша, и толкают его в спину или под руку. И, да, я с тобой согласен, война для Швеции закончится катастрофой. Но, прости, я не король Шведский и не обязан заботиться о ваших подданных. Зачем мне спасать государство твоего сына?

— Петер, мы же не чужие люди.

— София, все монархи Европы не чужие друг другу люди. Это не мешает нам всё время воевать между собой.

— Но, вы наращиваете армию у наших границ и численность флота на Балтике.

Качаю головой.

— А Швеция наращивает армию и флот просто для парадов? Твой сын и ваша держава проводит всё более агрессивную политику в отношении России, её интересов и союзников. Вы значительно расширяете армию. Льёте пушки. Получаете субсидии от Версаля и Порты. Строите на эти деньги форты и покупаете на них паровые котлы для кораблей из Англии. К войне готовится твой сын. Мы лишь принимаем меры. По большому счёту, мне от Швеции ничего не нужно. Ну, может быть, Гельсингфорс. Да и то, воевать ради него я бы не стал. Но, поверь мне, Софи, если что, я доделаю то, что не доделал в 1742 году.

Моя несостоявшаяся здесь жена с десяток-другой шагов молчала.

— Петер, Швеции не нужны эти потрясения. Мой сын молод и горяч. За ним стоит Партия войны. Их мотивы мне понятны. Но…

Киваю.

— Но, русская армия войдёт в Стокгольм и продиктует условия мира. Такие, что у шведских элит даже денег на сапоги не останется. Вы после этой войны не восстановитесь лет триста. Пойми, Софи, война неизбежна. Она много лет неизбежна. Швеция — угроза для Санкт-Петербурга, наших интересов на Балтике, и, вообще, для интересов России, Пруссии и Русской Померании. Мы могли бы быть добрыми соседями, но Швеция хочет восстановить статус великой державы. Стремление понятное и даже похвальное. Софи, ты же знаешь русский язык?

Она ответила по-русски (пусть и с диким акцентом):

— Я понимать.

— Тогда ты понимаешь русское выражение: «По одёжке протягивай ножки»?

Кивок.

— Да, Петер, я поняла, что ты хочешь сказать. Что у Швеции нет сил для этого. Как и у Польши. Я долго собирала сведения