На Берлин! - Петр Алмазный Страница 9

— Много.

— Много, — согласился Грибник. — Мест в лагерях не хватает. Кормить нечем.

— Кормить придется, — сказал я. — Я вот что задумал… Хочу устроить парад.

— Парад? — удивился начальник особого оперативного отдела. — В честь чего?

— Не в честь, а для… Для позора врага.

— Так что же это будет за парад, Георгий Константинович?

— Парад военнопленных, — ответил я. — Проведем их здесь, по Минску. По главным улицам. Чтобы народ видел, кого мы разбили.

— Хм… — Грибник запнулся. — Это необычно.

— Необычно, но правильно, — сказал я.

— А Ставка разрешит?

— Почему бы и нет. Это будет не только наглядная пропаганда наших военных успехов. Пригласим корреспондентов, наших и иностранных, пусть сообщат всему миру, что гитлеровские полчища можно и нужно бить.

— Этот вопрос нужно тщательно проработать.

— Разумеется. Жду ваших предложений.

— А можно — мне? — вдруг пискнула Зиночка.

Мы с майором госбезопасности одновременно повернулись к ней.

— Что именно? — осведомился я.

— Внести предложение.

Глава 4

Мы с Грибником переглянулись. Зиночка — машинистка из штаба, которую я взял себе в секретари, девушка лет двадцати, тихая, незаметная, всегда сидела в углу за своей машинкой и никогда не вмешивалась в разговоры старших. А тут — надо же.

— Вносите, Зинаида… — благожелательно кивнул я.

— Петровна, — подсказала она. — Зинаида Петровна.

— Вносите, Зинаида Петровна.

Она встала, одернула гимнастерку — новую, выданную в минском военторге, как только работа его, как и других городских учреждений, гражданских и военных, возобновилась в городе, — и заговорила, сначала робко, потом все уверенней:

— Товарищ командующий, я вот что подумала. Немцы по улицам пойдут. Тысячи. Сапоги у них грязные, шинели пыльные. Да и вши у них, наверняка… А город у нас чистый, несмотря на разруху, люди стараются, моют, убирают. Нельзя ли после парада… ну, чтобы всю эту грязь… смыть?

— То есть? — не понял я.

— Поливальные машины, товарищ командующий, — сказала Зиночка. — У меня дядя до войны в горкомхозе работал, на такой машине. Ездил по утрам, улицы поливал, чтобы пыль не летела. А тут — не пыль, тут грязь с немецких сапог. После того как они пройдут, надо бы улицы помыть. Чтобы город снова чистым стал.

Грибник усмехнулся было, но я его остановил взглядом. Вспомнилась кинохроника, когда за немецкими военнопленными, которые прошли нестройной толпой по Садовому кольцу советской столицы, двигались поливальные машины.

— Разумное предложение, — сказал я. — Грязь от врага надо смывать. Не только с улиц — с души. Зинаида Петровна, вы знаете, где сейчас ваш дядя?

— Здесь, в Минске он, товарищ командующий. Воевал в подполье. Он коммунист с семнадцатого года… Сейчас работает на восстановлении.

— А воды-то хватит? — не удержался начальник особого оперативного отдела от ехидного вопроса.

— Воды хватит, — ответил я. — Для них — целой Свислочи не жалко… Запишите, товарищ Грибник. После парада — помыть улицы. Зинаиду Петровну назначить ответственной за взаимодействие с горкомхозом.

— Есть, — козырнул тот, все еще ухмыляясь.

— А вы не смейтесь, товарищ начальник особого оперативного отдела, — сказал я. — Сами знаете, на войне без чистоты нельзя. Чистота — это порядок, порядок заключается в дисциплине. А дисциплина — это победа.

— Я не смеюсь, Георгий Константинович, — ответил Грибник. — Просто несколько неожиданно прозвучало.

— Неожиданно — это хорошо, — сказал я. — Значит, люди думают. Не только о том, как воевать, но и о том, как жить после.

Зиночка покраснела и пошла на свое место.

— Зинаида Петровна, — окликнул ее я. — Подготовьте письмо в горкомхоз. От моего имени. Пусть подготовят машины. И людей. После парада военнопленных, чтобы ни пылинки не осталось.

— Слушаюсь, товарищ командующий, — ответила она.

Я сел за стол. Майор госбезопасности стоял рядом, ждал.

— Продолжим, — сказал я. — Проработайте маршрут. От лагерей до площади. Чтобы пленные не задерживались, и не дай бог, не разбежались и не устроили беспорядков.

— Вас понял, товарищ командующий.

— Конвой должен быть с собаками. Пусть фрицы видят, что побег — это верная смерть.

— А если свои нападут? — спросил Грибник. — Народ злой.

— Народ злой, — согласился я, — но дисциплинированный. Обратитесь к товарищу Мехлису, пусть организует проведение разъяснительной работы.

— Хорошо.

— И корреспондентов пригласите. Наших — из «Правды» и «Известий». Иностранных — из Швеции, например. Пусть увидят, какими «бравыми» стали их дружки немцы.

— Американцев?

— И американцев — тоже. Этим полезно увидеть, как мы воююем.

Начальник особого оперативного отдела откозырял и вышел. Я продолжил работу. Зиночка стучала на машинке, составляя письмо в горкомхоз. Наконец, тарахтенье ее «ундервуда» оборвалось. Секретарша вошла с письмом для визирования.

— Зинаида Петровна, — сказал я.

— Слушаю, товарищ командующий.

— Вашего дядю как зовут?

— Дядя Ваня… Иван Савельевич Митин.

— Иван Савельевич, — повторил я. — После парада пригласите его ко мне. Хочу поблагодарить. За то, что город в чистоте держит.

— Спасибо, товарищ командующий, — сказала Зиночка.

Лужский рубеж, участок 42-й армии, 18 сентября 1941 года.

Генерал-майор Федюнинский спустился с наблюдательного пункта и пошел вдоль траншеи. Бойцы, что сидели под бруствером, курили, чистили оружие. Увидев командующего, вскочили. Командующий заметил, что не слишком бодро. Устали, видать.

— Сидите, сидите, товарищи, — сказал он. — Отдыхайте.

Он подошел к группе красноармейцев, которые грели руки у самодельного камелька, в виде сплющенной на конце гильзы от снаряда. Один из них, молодой, с забинтованной головой, протянул ему кружку.

— Товарищ генерал-майор, чайку попейте. Горячий.

— Спасибо, — откликнулся командующий 42-й армией, взял кружку, отхлебнул. — Как воюется?

— Воюем, товарищ генерал-майор, — ответил пожилой сержант с нашивками за ранения. — Немцы бегут.

— Бегут, — согласился Федюнинский, — но пока не сдаются… Берегите себя.

— Постараемся, товарищ генерал.

Генерал-майор допил чай, вернул кружку. Пошел дальше. В траншее было тихо. Только ветер шуршал листвой на чудом уцелевшей березе, да где-то далеко, на западе, ухала артиллерия. Советская. Лупила вдогонку отступающему фрицу.

— Товарищ генерал-майор, — обратился к нему начальник штаба, — только что поступил приказ Ставки преследовать отступающие немецкие части.

— Значит будем преследовать, — откликнулся командующий. — Пора выбивать гадов из Советской Прибалтики.

Федюнинский приказал подать машину. «Эмка» стояла у опушки, вся в грязи, с помятым крылом. По касательной зацепили осколком позавчера, когда ехали на передовую. Шофер, молодой лейтенант Зуев, дремал на заднем сиденье. Увидев командующего, вскочил.

— Товарищ генерал-майор…

— Поехали, — сказал Федюнинский, садясь рядом. — Сначала в 123-й полк.

Машина рванула, подпрыгивая на ухабах. Дорога была разбита — немецкие грузовики, советские танки и тягачи с пушками раскатали ее. Колеи были глубиной по колено, лужи, перемешаны с грязью. Зуев вел машину уверенно, объезжая воронки, но ту все равно трясло.

— Быстрее, — сказал командующий 42-й армией.

— Сорок километров идем, товарищ генерал-майор. Больше нельзя — разобьемся.

— Сорок — значит сорок.

Через час