Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 83

Огнев пришёл под вечер. На этот раз кружка при нём была — своя, на тряпке, и поставил он её, как с середины лета повелось, на стол, не у ноги. Но пришёл он не из-за кружки.

— Ваше благородие. По каналу пришло.

Он положил на стол листок. Листок был светло-серый, и почерк на нём Волков знал: ровный, тонкий, с наклоном вправо, писанный чертёжным карандашом. Рашевский. Через Аввакумова, тем же путём, каким приходили прежние три.

Рашевский писал коротко. После Портсмута в Петербурге задвигались скорее: то дело, что с весны шло по апрельской бумаге, неспоро, теперь пошло быстрее — мир развязал руки тем, кто всё лето ждал его конца, чтобы заняться войной на бумаге. От Волкова ждут не рапорта и не объяснений. Ждут рабочую записку: всё, что батальон взял на себе за полтора года и чего нет в уставе. Артур и то, что вынесли из Артура. Янтай. Майский узел на гряде, штурмовые тройки. Унтер, поставленный там, где устав ставит офицера. Артиллерия с закрытых позиций по своей пехоте впереди. Связь — телефон и флажки. Санитарная эвакуация под огнём. Всё это — не повестью, а по делу, так, чтобы по записке можно было учить других. Последняя строка листка была в три слова: «Срок не назначен. К работе».

Волков прочёл листок дважды и положил его текстом вниз.

То, чего просил Рашевский, Волков держал в голове давно — собирал с Артура, дополнял в Янтае, проверял в мае на гряде. Трудность была не в памяти, а в отборе: переложить опыт на бумагу так, чтобы по ней учили незнакомую роту за тысячу вёрст, без него, значило сперва отделить в этом опыте находку от везения. Везение второй раз не приходит, и вписывать его в записку, по которой пойдут живые люди, было нельзя. Это Волков понял сразу, ещё держа листок в руке.

— Ответ нужен? — спросил Огнев.

— Не нынче.

Огнев постоял, поглядел во двор, где роты расходились с вечерних работ, и больше ничего не спросил. Кружку он оставил на столе.

Соломатин с лаоянским обозом пришёл в субботу, третьего сентября, и привёз письмо. Волков узнал руку на конверте прежде, чем взял его в руки. Письмо Берсеневой он прочёл сразу, у входа в палатку, при свете уходящего дня; письмо было короткое и без обещаний, и про Петербург в нём не было ни строки. Он сложил лист и убрал — не в жестянку под левой ключицей, где лежали двенадцать листов другого свойства и иконка, а к другим её письмам, которые держались своим, отдельным порядком. У её писем было своё место, и это место не было ни одной из его папок.

Когда обоз ушёл и двор затих, Волков достал из-под журнала тонкую папку без надписи. Он открыл её один раз за вечер. Внутри лежал личный лист с восемью строками — восьмая стояла плотно, и места девятой он не тронул, ничего не вписав: девятой строке час ещё не пришёл. Рядом лежали записки Засекина с тремя чертами, бумага благодарности двадцать четвёртого полка, тетрадь имён в одну строку и три светло-серых листка Рашевского. Сегодняшний листок Волков положил к тем трём — четвёртым.

Войну закрыли бумагой. Это Волков думал без горечи, просто отмечая, как отмечают погоду: пришла она к нему листами и закрылась листом, и в этом была своя правильность — бумага была её настоящим веществом. Война пришла к нему повесткой на февральское совещание и уходила выпиской о Портсмуте; между той повесткой и этой выпиской уместилось всё — Артур, Янтай, гряда, потери, кляуза, прокламация, — и всё это, если поднять разом, весило не больше тонкой папки под журналом. Но в этой папке среди чужих листов теперь лежал один, который вёл не назад, а вперёд, и был не как все. Бумаги этого лета приходили к Волкову — выписки, депеши, копии, кляузы. Записка, которой ждал Петербург, была первой, идущей от него. И первой, которую никто не приказывал.

Он закрыл папку и убрал под журнал. Самовар у стены тихо остывал, во дворе гасли последние голоса. Завтра следовало послать в обоз за чистой бумагой: писчей в батальоне держали в обрез, на рапорты да на журнал, а для записки, какую с него спрашивали, её недостало бы и на треть.

Глава 18

ЗАПИСКА

Чистую бумагу привезли во вторник, шестого, тем же обозом, что доставил две жестянки керосина, связку сапожного товара и пакет от интенданта о зимнем довольствии. В накладной бумага стояла последней. По сути дела была первой.

Аскинадзе внёс её, не разворачивая, — две дести писчей, светло-серой, не лучшего сорта, перевязанной шпагатом крест-накрест, — и положил на стол рядом с накладной.

— Господин капитан. Писчая бумага, две дести, как в требовании. Расписался у обозного за всё, кроме керосина: одна жестянка течёт по шву, отметил отдельной строкой.

— Отметили правильно. Бумагу оставьте.

Аскинадзе вышел. Волков развязал шпагат, не разрезая его. Узел был обозный, тугой, рассчитанный на долгую дорогу, и поддался не сразу.

За восемнадцать месяцев Волков извёл бумаги больше, чем пороху. Повестки и протоколы, наряды, ведомости расхода обойм, донесения о том, что доносить было нечего, — всё это писалось на казённой бумаге: она приходила готовой, с печатью или под печать. Своей у батальона не водилось — её и теперь пришлось требовать через обоз, наравне с керосином. Война кончилась недели две назад; первое, чего батальону недостало после войны, была бумага, на которой можно написать собственную.

Волков отодвинул журнал, освободил середину стола. Карандаш свой, тонкий, наточил с одного конца, попробовал грифель о ноготь.

Тонкую папку из-под журнала он доставать не стал. Четвёртый листок Рашевского, августовский, он знал наизусть — перечёл его в конце августа дважды и помнил порядок просьб без бумаги. Рашевский просил записку, не повесть: Артур и вынесенное из Артура, Янтай, майское дело на гряде, штурмовые тройки, унтер вместо устава, артиллерия с закрытых по своей пехоте, связь, вынос раненых под огнём. Срока он не назначил; вместо срока стояли два слова, которыми Кондратенко когда-то в Артуре закрывал разбор: «К работе».

Память затруднения не составляла. Артур он помнил поденно, Янтай — по ротам, гряду — по часам и помнил бы так ещё долго, без всякой бумаги. Трудность была в отборе.

За войну батальон сделал много. Часть сделанного удалась оттого, что была верна; часть — оттого, что день выпал