Негоциант - Виктор Коллингвуд Страница 8

И ставки взлетели. Мясо — это неделя. Упряжка — это вся экспедиция.

Крайнюю собаку сбили первой. Волк взял её за лопатку, покатился клубком, постромки захлестнуло, вся упряжка сбилась в орущую кучу.

— Держать! — рявкнул Тыгак. — Не пускать!

Ефимка повис на нарте, удержал — и в упор разрядил ружьё в зверя, зашедшего сбоку. Я схватил головню, копьё и пошёл в свалку. От огня передний волк шарахнулся. Второй пришёл из темноты, сбоку, беззвучно — я успел встретить его копьём, наконечник скользнул по ребру, и в следующий миг меня снесло в снег. Тяжесть, вонь псины, клацнувшие у самого лица зубы — и тут над головой ахнуло: Баженов с размаху опустил приклад. Зверь обмяк.

— Целы, ваше сиятельство?

— Кажется.

Рукав висел лоскутами, бок ныл, поперёк запястья набухала царапина. Дёшево. Я до этой ночи не знал, как быстро волк съедает три сажени расстояния. Теперь знал — и знание это стоило рукава.

Перелом наступил буднично. Тыгак распутал постромки и поставил упряжку за нарту, Ефимка выгреб с нарты сухую растопку и вывалил в костёр всю — огонь взял её с рёвом, круг света раздался вдвое. Собаки, четверо людей, два ружья и гора волчьих трупов у огня, наконец, перевесили, и стая отошла.

Не ушла, а именно отошла, недалеко. Из темноты за нами продолжали следить.

Считать убытки было некогда. Собака с разорванной лопаткой скулила и не вставала — её сняли с постромок. Упряжь порвана в двух местах, связали сыромятиной. Зарядов сожгли шесть. И заднюю ляжку олень всё-таки потерял: пока шла свалка у собак, кто-то их серых своё урвал.

Тушу взвалили на нарту, раненую собаку уложили сверху, к тёплому мясу. Я велел закинуть и волка — того, что лёг у самого огня: заслужил, да и шкура. Тыгак пожал плечами:

— Волк — плохой мех. Мясо важнее.

— Мясо на нарте. А этот поедет за наглость.

Пошли. Баженов правил, мы трое шли на лыжах по сторонам, я — замыкающим, с перезаряженным лепажем в руке. Стая провожала: то справа, то слева между стволами переливались тусклые огоньки и гасли, стоило повернуть голову. Никто не разговаривал. Собаки шли ходко и не оглядывались — умнее нас были.

Последний провожатый отстал, когда за деревьями замигал огонь Ново-Архангельска.

Никогда ещё недостроенный частокол не казался мне такой убедительной архитектурой.

Ворота нам открыли раньше, чем мы доехали: крепостные собаки почуяли упряжку за версту и подняли такой ор, что на стену высыпало полгарнизона с фонарями. Дальше всё завертелось — тушу стаскивали, раненую собаку принимали на руки, кто-то уже бежал за Дарьей.

В этой суете на меня налетел Архипыч, вцепился и начал меня ощупывать, как барышник лошадь, — плечи, руки, бока. Фонарь в его руке ходил ходуном. Было от чего: рукав у меня висел клочьями, а полушубок был в бурых разводах от ворота до подола.

— Батюшка граф… Куда⁈ Куда укушен, показывайте!

— Да все нормально, отстань, старый! — бодро ответил я. — Отставить панику. Кровь не моя. По большей части волчья, немного оленьей. Моей — на сущая ерунда.

— Ерунда⁈ — Старик задохнулся и обрёл голос уже на другой ноте: — Люди добрые, слыхали⁈ Его сиятельство собственную кровь ерундою почитают-с! Середь волков ночевать удумали! Промышленных в крепости — три десятка, а на зверя граф самолично бегает, ровно у него другой службы нет!

Ругался он ещё долго, попутно стаскивая с меня рваньё и накидывая сухой тулуп, — у Архипыча гнев и забота всегда шли одной упряжкой.

Раненую собаку отправили в тепло, к печи, кормить и перевязывать; тушу до Дарьи не трогать; ружья — сушить и чистить сегодня же; мясо — под замок, подальше от собак и от аманатов с их голодными глазами.

Дарья явилась к туше со своим ножом и в полминуты разогнала помощников, уже примерившихся рубить оленя, как дрова.

— Не так. — Она провела ножом вдоль хребта, показывая. — Пласт резать длинно! Кишки — прочь, мясо не трогать ими. Жир — отдельно класть.

Бородатые промышленные слушались её, как унтера. И правильно делали.

— А вы куда⁈ — Архипыч поймал меня на попытке встрять в разделку. — Ещё час на морозе постоите — к собственным сапогам примёрзнете. Извольте в баню, государь мой. Пока вы по лесам с волками цаловались, плотники сруб ваш доконопатили и полки настелили. Каменка с обеда топлена-с.

Баню я заложил ещё по осени, между батареями и частоколом, — и за зимними заботами почти забыл о ней. А зря! Из всех моих здешних строек эта, как выяснилось, была самая полезная.

— А пойдём-ка обновим ее! Девчонки за мной! — скомандовал я, и мы пошли смотреть баню.

Сруб стоял за домом: предбанник, каменная печь, полки в два яруса, кадки с горячей и студёной водой. Пахло свежим деревом и дымком. Моана с Теей встали в предбаннике, всем видом выражая недоверие.

— Зачем раздеваться, когда мороз? — Тея смотрела на дверь парной, как на волчью пасть. — Там темно и жарко. Так пленников наказывают?

— Не. У нас так милуют.

Плеснул ковш на камни — каменка ахнула, выдохнула белым. Показал островитянкам, как дышать — ртом, не спеша, — и куда садиться: сперва вниз, под потолок не лезть.

Тея, разумеется, тут же полезла под потолок. И ссыпалась оттуда пулей:

— Там воздух кусается!

— А я говорил.

— Ты говорил «не лезь». Про кусается — не говорил!

Моана перебралась от двери на нижний полок, расплела косы и затихла. Какое-то время медленно и серьёзно молчала. Потом сказала:

— Морем пахнет.

— Только море — тёплый стал, — отозвалась Тея сверху: под потолок она всё-таки влезла со второй попытки.

Пар и вправду отдавал морем — от сушёных водорослей на полке да от соли, въевшейся в нашу одежду. Я сидел, чувствовал, как отпускает избитый бок, как расходятся окаменевшие от лыж ноги, и понимал простую вещь: цивилизация — что бы ни думал Баранов со своим частоколом — начинается именно с бани. В прошлой жизни я платил за такие ощущения дикие деньги в местах с мрамором и охраной, только постоянно чувство тревоги не