Есаул - Ник Тарасов Страница 8

В руках я вертел небольшие, скрученные в трубочку куски бересты.

Для любого проходящего мимо казака это был бы просто мусор. Растопка. Или, на худой конец, заготовки под туесок, которую старший вертит в руках от скуки. Но для меня это был самый секретный документ во всей Российской империи образца XVII века. Мой личный «чёрный ящик». Мой архив. Мой якорь.

Я осторожно развернул один хрупкий, тёмно-жёлтый лист (а потом и другой, и третий…). Береста была тёплая от ладоней и податливая. Всё ещё эластичная, я хранил её правильно.

В неровном свете углей проступили кривые, нацарапанные писалом значки. Мелкие, сбитые в кучу, с тезисным изложением — привычка, которую я выработал еще в универе на лекциях. Русские буквы. Родные. Но странные, эмоционально чужеродные среди глины, уксуса и копоти этого места.

Я вчитывался в строки на разных кусочках, которые писал, находясь в разных состояниях: от панического ужаса первых дней до холодного расчёта последних суток.

«Жарко. Разгар весны? Начало лета? Попадание. Труп мародера (первый фраг). Антибиотики — 0. Шансы — 25%».

«Гигиена. Внедрение помывки рук. Бритьё. Сопротивление казаков — высокое. Прохор — обучаем, но туго. Хотя…»

«Григорий — местный опарыш. Любит быть битым, похоже».

«Локация: Волчья Балка. Результат операции: победа. Потери: убитых — 0, раненых — 7. Вывод: внедрение корпоративных стандартов и регулярный менеджмент работают даже в условиях раздробленности».

«Проект „Киборг“ — стадия минимально жизнеспособный продукт завершена успешно. Пациент реабилитирован, мотивация на пике. Получен лояльный юнит с уникальными ТТХ для ближнего боя».

«Белла. Ничё такая, видная девушка. Работящая, самостоятельная, по природе своей — не „тарелочница“, не „мужчина должен“, не „мужчина обязан взять на себя ответственность за меня, взрослую бабу“. Привлекает своей аурой и интеллектом».

«Орловский — присланный ИО атамана, „пижон с Патриков“. С ним всегда ухо востро».

Палец скользил ниже по тексту, сменяя берестяные обрывки.

«Ежи против коней врага. Расчет потребности: 500 шт. Металл. Кузнец Ерофей».

«Порох. Расход в диверсии — 60%. Риск оправдан. Эффективность подтверждена».

И самые свежие записи. Сделанные относительно недавно, когда руки ещё не тряслись от «сырцового марафона».

«Батя. Сотник Тихон погиб — как отец был… Степан тоже погиб. Белла ранена. Глубокий порез. Прохор зашил. Прогноз положительный (надеюсь). Турков разгромили, находясь в меньшинстве».

Я смотрел на эту черту, и буквы начинали расплываться перед глазами. Не от дыма.

Это писал Андрей. Визуально — Семён. Но Андрей.

Менеджер по продажам из Тюмени. Человек, который знал, что такое KPI, планы продаж, легко ориентировался в бытовой технике, соображал в трейдинге. Человек, который умел варить вкусный кофе в турке, любил залипать в YouTube на роликах про ковку мечей, исторические битвы и химические эксперименты, пытался подготовиться к ипотеке и… в чём-то хотел быть похожим на фиксера Рэя Донована, в исполнении Лива Шрайбера.

Андрей вел этот дневник. Он фиксировал факты, считал ресурсы, строил графики в голове. Он пытался структурировать хаос, применить свои организаторские навыки к реальности, где аргументом является не необходимость приобретения расширенной гарантии на микроволновку, а удар саблей в ключицу.

Он цеплялся за эти каракули, как утопающий за соломинку. Пока у него была эта береста, пока он мог написать «дедлайн», «демка», «неликвид» он чувствовал себя собой. Он доказывал себе, что не сошёл с ума. Что где-то там существуют асфальт, интернет и горячая вода из крана. Что он — цивилизованный человек, временно попавший в дикие обстоятельства.

Я поднял глаза от бересты и посмотрел в темноту. Туда, где на холме едва виднелись свежие, наспех срубленные кресты.

Андрей бы не смог.

Андрей, увидев кишки, вываливающиеся из живота человека, скорее всего, упал бы в обморок или убежал блевать в кусты (одно дело — смотреть сериал про Эда Гейна от Netflix на уютном диване дома, и совсем другое дело — жестокая реальность). Андрей не смог бы взять в руки чекан и проломить череп живому существу, глядя ему в глаза. Андрей никогда, ни за какие бонусы и оклады, не повел бы людей в бой с сотнями безжалостных янычар.

И уж точно Андрей не смог бы стоять на коленях в грязи, смешанной с кровью, держать умирающего старика на руках и чувствовать, как вместе с его жизнью из тебя уходит кусок собственной души.

Потому что Андрей не знал Тихона Петровича. Для Андрея это был бы просто NPC, персонаж исторического квеста. Один из тех NPC, при гибели которого другой NPC разве что воскликнет:

— More drama for your mama!

Но для того, кто сидел сейчас у костра, этот старик действительно был батей. Отцом. Учителем. Наставником. Тем, кто поверил в него, безродного и контуженного, и давал ему пернач власти.

Я снова посмотрел на бересту. На это слово: «Батя».

Внутри моей головы, уставшей, гудящей как пустой колокол после набата, происходил тихий, незаметный, но необратимый тектонический сдвиг. Плиты сознания сходились, сминая друг друга.

Я вдруг отчетливо понял: Андрей внутри меня умер.

Он не выжил в той мясорубке. Он определённо погиб где-то между первым ударом ятагана в ворота и последним вздохом сотника. Его просто затоптали. Его навыки, его знания, его память о будущем остались — как полезная база данных, как справочник, как чит-код. Но личность… Личность растворилась.

Скорлупа треснула, и из нее вылезло что-то другое. Кто-то другой.

Семён.

Заместитель сотника Семён. Человек с мозолистыми руками, который умеет делать саман из навоза, может зашить рану ниткой с иголкой и командовать убийцами. Человек, который любит цыганку-маркитантку не как экзотическое приключение, а как единственную женщину, способную понять его волчью тоску.

Я еще раз перечитал сухие строчки.

«Ежи… 500 шт».

За этими цифрами я больше не видел таблицу Excel. Я видел лица: Ерофея, чёрного от сажи; Бугая, гнущего железо; Ермака с древесными опилками по всей одежде; Захара с его крюком и яростью а-ля «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Я слышал звон молотов и хруст ломающихся лошадиных ног.

Это была больше не статистика. Это была моя жизнь. Моя единственная, настоящая, кровавая жизнь.

Андрею здесь больше делать нечего. Ему здесь страшно, холодно и больно. Он хочет домой, к микроволновке и мягкому дивану.

А Семёну… Семёну завтра поднимать стены из древнеегипетского кирпича. Семёну нужно проверить посты. Семёну нужно вы́ходить Беллу.

Рука дрогнула.

Уничтожить это — значит признать поражение. Да? Значит, захлопнуть дверь? Обрубить канат, связывающий меня с той, другой реальностью? Признать,