Городской голова. Том 3 - Роман Тард Страница 79

— Хорошо, барин. Я буду ждать.

— Ты только аккуратно. Колесников — не самый простой человек, и его друзья из Петербурга тоже. Ты мне нужен живой, а не пострадавший.

— Я аккуратно, барин. Я в нижнем городе с ноября живу при управе, меня уже все знают как дворника. Никто не подумает, что я что-то сверх дворничьего слежу. Это и есть моё лучшее прикрытие.

— Договорились. До понедельника.

Прохор кивнул, продолжил подметать.

Я пошёл к дому. По Соборной мимо собора — у тополя за собором грачей по-прежнему не было, и сегодня в тёплом субботнем воздухе только ровный гул нижнего города, дальние голоса с пристани, лёгкий ветер с реки. Хорошее лето.

К шести я был дома. Аграфена в гостиной с вязанием — шаль для Анны на двух третях, она вяжет её каждый вечер, стараясь успеть к августу к именинам. Николай у себя в комнате с книгой по математике. Глафира на кухне готовит ужин.

В шесть с четвертью — звонок в калитку. Я вышел. Анна с Прасковьей Игнатьевной у крыльца.

Прасковья Игнатьевна:

— Я её только до калитки довела. Барыня просила передать привет Аграфене Тихоновне. До свидания, Павел Андреевич.

— До свидания.

Прасковья Игнатьевна ушла. Анна зашла в дом. Я закрыл за ней дверь.

— Аннушка. Как у тебя?

— Хорошо. Я очень рада, что зашла. Я тебе в гостиной расскажу, если можно — мне самой ещё нужно несколько минут на голову, прежде чем рассказывать.

— Конечно.

Анна сняла шаль, повесила в передней. Поднялась в свою комнату на пять минут — переодеть что-то по мелочи. Я в это время сел в гостиной с Аграфеной. Аграфена не спрашивала — она у меня в этом году не торопит ни в каких разговорах.

Через несколько минут Анна спустилась. В том же сером с синим, без шали, причёсалась. Села рядом с Аграфеной на диван. Сначала молчала.

Аграфена не торопила. Продолжала вязание, петля в секунду. Я в кресле напротив.

Минуты через две Анна заговорила:

— Бабушка. Папа. Я у Варвары Алексеевны провела два часа. Это было… как разговор с тётей, которой у меня нет, но если бы была — я бы хотела такую. Не маму, и не сестру, и не подругу. Тётю. Старшую женщину, которая тебя видит, но не присваивает.

Я слушал. У Анны в этой формулировке — точное слово. Не присваивает. Варвара действительно не присваивает: ни меня как «своего человека», ни школу как «свою школу», ни теперь Анну как «новую девушку в её круге». Она держит дистанцию, через которую другие могут её видеть, но не принадлежать ей.

Анна продолжила:

— Мы говорили о разном. Сначала о Петербурге — о пансионе Лемешевой, о моих подругах, о Сеченове. Она слушала с настоящим интересом, не показным. Задала несколько вопросов про устройство Бестужевских курсов: кто платит, сколько слушательниц, какая программа. Я отвечала, как могла. У неё на это слушание было выражение, которое я у профессоров узнаю — взрослый интерес к чужой работе, без снисхождения и без зависти.

Аграфена кивнула, не отрываясь от вязания.

— Потом я её попросила рассказать про её фабрику. Она рассказала немного, по верхам — как она торговую часть ведёт, как считает прибыль на тысячу кирпичей. Я задала ей вопрос про бухгалтерию — мне профессор статистики в апреле сказал, что в торговой бухгалтерии есть один тонкий момент с разделением издержек постоянных и переменных, и я это тогда не до конца поняла. Я Варвару Алексеевну спросила — она объяснила. Очень чисто, на пальцах, через простой пример с её собственными цифрами по мукомольной торговле сестры на Заречной. Я поняла за десять минут то, что у меня в голове три недели не складывалось.

Я внутренне улыбался. Анна впервые за рассказ показала, что её интересы — образовательные, профессиональные. У Варвары она получила больше, чем светский визит.

Анна вынула из сумочки записную книжечку, открыла на свежей странице.

— У неё в конце был общий вывод. Она его сформулировала так: «Любая работа имеет три счёта. Один — что вошло. Второй — что вышло. Третий — что осталось внутри тебя самой как опыт. Третий счёт никто за тебя не ведёт, и его нельзя пропустить — иначе работа становится бессмысленной». Это, мне кажется, очень хорошая формула. Я её к моим Бестужевским занятиям буду прикладывать.

Я слушал и думал: Варвара в этой формулировке к Анне — точно по своей мере. Та же ясность, что в апрельском разговоре про школу. Тот же тип формулировки, что про «работу в тишине» Серафима. Это её этический рисунок, в новой форме передаваемый молодой девушке как наследие.

Анна продолжила:

— Потом она спросила про Веру Мохначёву и Кошкина — точнее, не про Кошкина прямо, а про «тверскую медицинскую семью, в которой одна знакомая Веры родилась». Я поняла, что она знает, что Кошкин — ассистент Мохначёва. Я ей ответила коротко: что Вера моя подруга, что её отец-врач серьёзный человек, что у Веры есть младшая сестра Зина, и что в этой семье есть один молодой человек, ассистент отца, который ко мне в апреле прислал пасхальную открытку, и я ему ответила нейтрально. Без подробностей.

Анна посмотрела на меня, потом на Аграфену.

— Она не стала допрашивать. Сказала только одно: «Это у Вас своё дело. Если вернётесь к нему — вернётесь сами».

Я отметил себе. Это — Варваринская формула на личной линии Анны. «Если вернётесь к нему — вернётесь сами» — параллель её утренней «дверь открыта без давления». Она уважает Аннины собственные решения, не давит, не оценивает.

Анна, после небольшой паузы:

— Папа. Я ей про эту тему сказала больше, чем тебе. Тебе я с приезда ничего не сказала про Кошкина, потому что не знала, что говорить. Ей сказала, потому что она не отец и не семья — у неё нет ставок в этом деле. Она меня послушала, не присвоила. Её ответ — «если вернётесь, сами» — меня успокоил. Я правильно делаю, что отложила решение. Это не уход от вопроса, это терпение.

Я сидел тихо. Аграфена не отрывалась от вязания, но я видел: она слушает каждое слово.

— Аннушка. Я этого ждал. Не точных слов — но того, что ты сама приедешь к