Изгой - Герман Иванович Романов Страница 72

– Посевы тютюна нужно вдвое увеличить, – отозвался Юрий и тут же перешёл к испытаниям.

– Пусть сами стреляют из второй пушки дальше. Нет необходимости смотреть. Думаю, причина в каверне – некачественно отлили. Но затея перспективная, нужно продолжать её методом проб и ошибок. Даже если из двух орудий одно разорвётся – ничего страшного не случилось. У нас всё должно быть поставлено на качество вооружения, а эти пушки позволят на поле боя совершить многое. За ними будущее!

Глава 15

– Первый снег, снова зима! Уже вторая…

Юрий смотрел в окно – в княжеском кабинете вставили деревянные рамы с дюжиной ячеек в каждой. О свинцовых переплётах, популярных в Москве, и речи быть не могло – этот металл был дефицитным и отправлялся сразу в Приказ ратных дел.

Стёкла были уже почти прозрачными, но толстыми – ничего тут не поделаешь, таковы издержки местной технологии. Главное, что мануфактура заработала, пусть и не на полную мощность, но госзаказ на полтыщи окон был выполнен до зимы. Да ещё бог весть сколько удалось продать – точной цифры он, понятное дело, не знал.

Однако был уверен, что подьячий Казённого приказа, подними его даже среди ночи, мог дать точный подсчёт уплаченной подати. Частный бизнес – дело такое: не уследишь – вмиг уйдут от уплаты налогов. Но контролировать было легко: подсчитывалось количество вставленных окон. В Галиче царил настоящий бум.

Княжество, которого вообще быть не должно, каждодневно наполнялось людьми – из польской гетманщины народ повалил толпами. Истерзанные войной окраины, подвергавшиеся постоянным набегам ногайцев и крымских татар, порядком обезлюдели. Вынужденные переселенцы уходили тысячами на Киев, за Днепр, на левый берег, «русскую сторону», многие устремились к запорожцам. И оттуда несчастные люди, как и пришедшие из Слобожанщины, попадали в Галич, прямиком в Поместный приказ – вольно уже никто не мог поселиться по своему желанию.

Требовалась строгая централизация управления, поэтому пришлось создавать Приказы, подобные московским, и сразу же бороться с волокитой и взяточничеством, хотя приказных подбирали по моральным качествам. Но, видимо, даже крупица власти и запах шальных денег могут закружить головы даже стойким к посулам людям.

Но явление не стало повсеместным, наоборот, после предпринятых радикальных мер воздействия учреждения заработали нормально. Нестойких духом приказных, а также тех, кто их пытался «купить», отправили на годичное «перевоспитание» в только что открытых шахтах и рудниках.

Труд ведь даже из обезьяны человека сделал – потому нужно добывать каменный уголь и железную руду, в них была жесточайшая потребность. Так что каторга – отличное средство убеждения для склонных к преступным деяниям элементов.

За осень прибыло свыше тысячи православных душ – целыми семьями переходили через Северский Донец. Их направляли сразу в Галич: подьячие отбирали всех, кто был знаком с ремеслом, и немедленно направляли работать на мануфактурах. Никому из беглецов в городе не позволялось христарадничать – все обязаны были работать, а потому каждому находилось занятие. В мастерских ремесленников, как и на казённых мануфактурах, остро не хватало рабочих рук.

А всех хлеборобов распределяли по слободам – укреплённым валами поселениям, что вытянулись вдоль всех трёх речных Торцов. Там заранее готовили дома для расселения, имелись припасы продовольствия, благо осенний набег ногайцев удалось отразить без большого ущерба, урожай успели снять с благодатных чернозёмов.

– Так, народец занят делами, никого не нужно пинать под зад, – Юрий отошёл от окна и уселся за стол, что стоял у тёплого бока кирпичной печи. У стола висела настенная карта княжества – по форме вытянутая трапеция, охватывающая почти всю Донецкую область по её обширным границам. Прихватывая кусочек Харьковщины в верховьях Сухого Торца, да клочок Луганщины с будущим Лисичанском, и небольшой участок побережья до Миусского лимана, западнее пока ещё несуществующего российского Таганрога. Но с большими вырезками в юго-восточной части, где стояли донские слободы и городки, и значительными уступками от Кальмиуса на запад – там безраздельно хозяйничали ногайцы.

Примерно двадцать тысяч квадратных километров, может, чуть меньше – Юрий точно не мог подсчитать, но чувствовал, что где-то так и выходит, прикидывая размеры.

Вдоль берега Азовского моря, на самом юге, примерно сто вёрст, между Кальмиусом и Миусом. Боковые стороны с запада и востока – почти по двести вёрст. Да на севере вёрст семьдесят границы по прямой, хотя Северский Донец выдавал замысловатые изгибы. Но по прямой линии, если подсчитать, от западных окраин Галича до Лисичанска, что стал слободой, вёрст семьдесят будет. Так что это верные владения, никому толком не подвластные, кроме Галича и Кальмиусской паланки.

Если взять самую кромку «Дикого поля», то на вёрст тридцать можно сдвинуть к западу, в сторону ногайцев. Да на десять – к востоку: донские казачьи городки ставились редко, в основном по речкам, только Бахмут оказался в глубине территории княжества. Но то понятно – казакам соль тоже остро требовалась, как и слобожанам.

Однако при расчётах такую дополнительную территорию учитывать нельзя – в любой момент на неё могут вторгнуться ногайцы из Северной Таврии, а также закубанская орда из-под Азова – турецкая крепость торчала костью в горле, прикрывая разбойничьи набеги степняков.

Редкими точками на карте были два с половиной десятка селений, рассыпанных в большей массе вдоль Северского Донца. А вот укреплённых слобод оказалось ровно дюжина, не считая казачьего Бахмута, из них десяток – по берегам Торцов. Да такое понятно – именно они стояли на приграничном с «Диким полем» рубеже, и каждый год мог стать последним и закончиться пожарищем от очередного татарского набега. И всего один город, который в его время был бы принят за не очень большое село.

На всю северную и центральную часть княжества приходилось три пятых территории. А если взять плотность населения, то она становилась откровенно удручающей: здесь, в самом заселённом месте – ровно один человек на квадратный километр.

А на юге, который было решено назвать «вольной» Волынью, – кошмарной до полного ужаса: один житель, с учётом всех младенцев и женщин, на шесть квадратных вёрст.

И то в самом лучшем случае!

А так – практически абсолютно безлюдная степь, немое свидетельство активной деятельности «людоловов» по охоте за беглецами от ужаса крепостничества. Они здесь получали совсем иную для себя участь – вместо воли до самой смерти долгий