Вы пришли умереть - Байтал Джи Страница 7

Если после смерти мы не встретимся, то жизнь — самая несмешная и чёрная шутка, самый жестокий розыгрыш от природы и от самого мироздания. Необъятная Вселенная, которую человеческий разум не в состоянии постичь и на процент, и смерть, как безупречная роскошная улыбка на картине, в которую, чем дольше всматриваешься, тем больше понимаешь, что это оскал.

Я люблю тебя так сильно, как могут любить люди. Берегу каждую крупицу воспоминаний и боюсь их растерять до боли в висках. Боюсь, что однажды проснусь и не вспомню твои серёжки или как выглядел твой халат. Я не была готова тебя потерять и не готова снова и снова терять тебя каждый день. Прости меня за то, что я — это я. За то, что не стала гением или безупречной женой, что сбежала так далеко, как могла от собственной семьи. Прости, что не смогла стать тобой.

Наверное, это даже хорошо, ведь только ты можешь быть тобой. И если вдруг ты превратишься в зомби, я сразу же побегу к тебе, чтобы ты меня укусила, и мы снова были вместе. Но пока апокалипсис не маячит на горизонте, я, как и каждый день до него, буду жить дальше, неся в памяти тебя, как образ того, что меня когда-то любили просто за сам факт моего существования и я любила также кого-то в ответ.

Я в вечном долгу перед тобой и всегда буду преклоняться твоей доброте. А теперь снова уйду и, наверное, больше не вернусь. Ведь ты тут не живешь. Если есть душа, она не здесь. Ей тут было бы скучно.

Утёрла слёзы мокрым грязным рукавом и случайно размазала по лицу кусочек могильной земли. Изо рта вырвался хриплый смешок. В последний раз посмотрела на могилу бабушки, провела ладонью по могильному камню, бегло его поцеловала и медленно поплелась в сторону выхода.

Отдаляясь от неё, я не чувствую боли, скорби или печали. Мне вдруг стало хорошо. «Ведь ты тут не живешь. Если есть душа, она не здесь. Ей тут было бы скучно». И я представила, как моя бабулетта в виде призрака катается на горном склоне с заядлыми лыжниками. Затем летит подкоптить призрачную личину под Мадридским солнышком и, конечно же, приходит к моему папе поскидывать кружки со стола и поскрипеть половицами. Так, для порядка.

Солнце засветило необычайно ярко и обдало поистине летним теплом. Или это впервые за долгие годы в моей душе поселилась надежда на то, что рана превратится в воспоминание, а печаль станет светлой грустью?

— Сердце твоё двулико: сверху оно набито мягкой травой, а снизу каменное-каменное дно, — послышалось за спиной.

Резко обернулась, но увидела лишь могилки да кресты. Есть поверье, что оборачиваться на кладбище нельзя, даже если окликнули, мол, примета плохая. Одно лишь нахождение в этом богом забытом городе было плохой приметой, так что я нисколечко не удивилась бы призракам, напевающим старые хитовые песни прямо в уши.

— Не нравится Агата Кристи?

— Писательница интересная, да и группа ничего, — на автомате ответила и осеклась. Призраком оказался могильщик, который бесшумно, как кошка, следовал за мной по пятам и, как оказалось, наблюдал украдкой всю мою тихую агонию.

— Вы не думайте, я не маньяк какой-то. Хотя вот маньяк, наверное, сказал бы так же. Кто бы сразу признавался, что он — маньяк?

— Так вы — не маньяк? — холодно спросила я.

— Вовсе нет, я же так и сказал, — парень показательно выровнялся, аккуратно стряхнул пыль с грязной рабочей рубашки и спешно обтёр руки об штаны.

— Ладно. Глубокий диалог у нас получается, философский отчасти. Вы — не маньяк и ещё и любитель Агаты Кристи.

— Попрошу! Ценитель. С любителями и говорить не о чём. Ты либо весь растворяешься в своей симпатии, либо и не начинай симпатизировать вовсе. Так я считаю. Это, если хотите, моё кредо, — он вскинул ладони вверх, будто дирижёр.

— Мы всё ещё говорим об Агате Кристи?

— Да я и сам уже запутался. И знать не знаю, зачем за вами пошёл. Точнее, я знал, но уже забыл.

— Так я пойду? — весь диалог меня не отпускает чувство удушающего покоя: липкое ощущение, когда долго сидишь на одном месте и вот ощущаешь, что надо бы встать, а не можешь, а прилип, врос корнями в кресло и оттого и уютно, спокойно, и тошно одновременно.

— Вспомнил! Я, когда вас увидел, долго не мог понять, откуда мы знакомы, а мы ведь знакомы! Точнее, я вас знаю, а вы меня ещё не знаете, но уже знаете, с другой стороны. Я когда-то работал тут недалеко на лесопилке. Неплохая работёнка была: пыльная да непыльная, как говорят. И всё мне там нравилось, но как-то в одну из суббот я проснулся и понял, что мне оттудова валить надо. Но я не стал. Не из упрямства, по глупости. Зачем, мол, валить, если всё же хорошо же?

— И то верно, — пробурчала я и как-то слишком карикатурно закатила глаза.

— И вот воскресно проснулся и та же мысль, понедельникова тоже. Ну и так далее. В итоге я сдался и уволился одним махом. Был день такой гаденький: дождик моросил, зябко было, хоть лето. Я в футболке такой тонюсенькой, иду, значит, и прям настроение один в один как погодка, а навстречу мне мужик. Статный такой, в туфлях лаковых, плаще и шляпе. Напоминаю, дело было летом.

— Да как же тут забудешь, — скрестила руки и беззвучно сделала полшага назад.

— «Чудак», подумал я, а он хвать меня за руку, — загадочный собеседник скорчил гримасу ужаса: брови подняты, челюсть плотно сжата, при этом верхняя губа оттопырена вверх. Видимо, для пущего эффекта он вскинул руки над головой.

— Вас это настолько испугало?

— Нет, я просто в театре мечтал играть, больно уж театр люблю. Вот решил вам устроить представление как раз. Итак! Не сбивайте меня, прекрасная леди! Мужик. Рука. Страшно, — он насупил брови, свёл их так близко друг к другу, что лицо больше походило на маску, — Я на него вылупился, а он красивый такой… Я не из этих, ну, вот тех, хоть ничего против не имею, но и не считаю чем-то предосудительным отметить, если кто-то выглядит ну красиво. Его голубые глаза мне иногда аж снятся: смотрю на звёздное небо, и