Сталин. Дело Кирова - Роман Котик Страница 7

Он перечитал. Потом сложил и спрятал не во внутренний карман, а за подкладку портфеля, который стоял у стола.

Показывать её нельзя. Уничтожить — нельзя: она связывает его с заготовкой, а он ещё не знает, кто о ней знает. Оставалось одно: носить и ждать, когда она понадобится.

Он погасил лампу. Лёг, не раздеваясь. Поезд стучал по стыкам — ровно, мерно. В голове шли телеграммы: «центр», 23:40, 02:15, Борисов, 03:20.

Он не спал. Он лежал и слушал, как за дверью переговаривается охрана.

В 23:00 он встал. Открыл дверь — в коридоре стоял охранник, молодой, с каменным лицом.

— Вода есть?

— Принесу, товарищ Сталин.

— Не надо. Идите.

Охранник не ушёл. Стоял.

— Приказ: не оставлять вас одного, товарищ Сталин.

— Кто отдал приказ?

— Начальник охраны.

Молодой охранник стоял прямо. Вышколенный. Верный не человеку — приказу.

— Идите, — повторил Орлов. — Я в вагоне. Никуда не денусь.

Охранник помедлил — и отошёл на два шага. Дальше не ушёл.

Орлов закрыл дверь. Он не мог остаться один даже в собственном купе. Охрана стояла за дверью. Поскрёбышев видел трубку на подставке. Молотов уже спросил о ней.

В 00:50 поезд остановился в Бологом.

Орлов вышел в тамбур. Стоял у окна, смотрел на пустой перрон: снег, редкие фонари, человек в тулупе у паровоза. Дышал морозом — тело, которое он носил, просило воздуха.

С перрона, из-под фонаря, к составу быстро прошёл человек в гражданском — в тёмном пальто, без шапки, с папкой под мышкой. У соседнего вагона его встретил сотрудник охраны. Поскрёбышев вышел следом, принял у связного запись в журнале и проверил сургуч на пакете.

Пакет был плоский, с красной печатью. На лицевой стороне Орлов успел увидеть фамилию: «Молотову».

Поскрёбышев передал пакет сотруднику вагона Молотова. Тот расписался. Связной ушёл к вокзалу.

Орлов вернулся в салон. Сел.

Через несколько минут вошёл Поскрёбышев.

— Что за пакет? — спросил Орлов.

— Из Москвы, товарищ Сталин. На имя Вячеслава Михайловича.

— От кого?

— Секретариат ЦК. Ночная передача через Бологое.

— Порядок кто утвердил?

Поскрёбышев открыл блокнот.

— Ваше распоряжение от октября. Пакеты с личной пометкой идут адресату под расписку.

Орлов взял карандаш. Постучал тупым концом по столу.

— Молотов вскрыл?

— Не знаю, товарищ Сталин. Я передал по журналу.

— Вызовите Вячеслава Михайловича. С пакетом.

— Слушаюсь.

Поскрёбышев вышел сразу.

Поезд тронулся. Орлов сидел, глядя на зелёную лампу.

Он мог приказать принести пакет. Мог вызвать Молотова и вскрыть сургуч при нём. Никто бы не спорил. Но порядок передачи утверждал настоящий Сталин. Орлов не знал, зачем он был нужен и кто ещё знал о нём.

Он открыл сводку по Ленинграду и стал читать её второй раз — строку за строкой, проверяя каждую цифру.

Через пять минут вошёл Молотов. В руках держал тот самый пакет. Сургуч был цел.

— Вы вызывали, товарищ Сталин.

— Пакет получили?

— Получил. Не вскрывал.

— Почему?

Молотов положил пакет на край стола. Не подвинул ближе.

— На нём личная пометка. Обычно я вскрываю у себя и докладываю вам содержание.

— Обычно, — сказал Орлов.

Молотов снял очки. Протёр стекло платком.

— Если порядок меняется, я запишу.

Орлов взял пакет двумя пальцами, посмотрел на сургуч, на отметку передачи, на подпись в журнале. Потом положил обратно.

— Порядок не меняется. Вскроете при мне, когда приедем в Смольный.

Молотов поднял глаза.

— При вас?

— При мне.

— Слушаюсь.

Молотов взял пакет. Теперь он держал его иначе — не как свою бумагу, а как поручение.

— И Вячеслав Михайлович.

— Да?

— Кто будет пытаться передать вам материалы до моего разговора с Николаевым, того ведите ко мне.

Молотов помолчал.

— Понимаю.

— Не понимаете. Исполняйте.

Молотов кивнул и вышел.

— Кто встречает в Ленинграде? — спросил он, когда Поскрёбышев вернулся.

— Медведь, Чудов. Агранов — в Смольном.

— А заместитель начальника управления?

Поскрёбышев помолчал.

— Будет на вокзале.

— Тот самый, что подписал телеграмму с «центром». И утвердил перевозку Борисова.

— Тот самый, товарищ Сталин.

— Хорошо. — Орлов сел. — Посмотрим ему в глаза.

В 06:00 Поскрёбышев принёс сводку по арестованным.

Орлов прочитал. Четверо: Сафронов, Гончаров, Кудрявцев, Лисовский. Двое — бывшие работники аппарата обкома, двое — из старых зиновьевских связей.

— Основания? — спросил он.

— По телеграмме от двадцать первого пятьдесят, товарищ Сталин.

— Которая ушла до моего приказа.

Поскрёбышев молчал.

— Пусть подготовят материалы на всех четверых, — сказал Орлов. — С датами, основаниями, подписями. К моему приезду. Если оснований нет — я посмотрю, кого можно отпустить.

— Исполню.

В 06:10, когда за окном начали проступать серые предместья, Поскрёбышев принёс шифровку из Ленинграда.

Орлов прочитал. Потом ещё раз.

«Машина, перевозившая Борисова, осмотрена. Тормозная магистраль повреждена: шланг перерезан. Рулевое исправно. Дорога сухая. Заключение комиссии: вмешательство».

Орлов смотрел на лист. Шланг перерезан. Не авария — убийство. Кто-то хотел, чтобы Борисов не доехал до допроса. И перевозку утвердил тот же заместитель начальника управления, что подписал телеграмму с «центром».

— Водитель? — спросил он.

— В больнице, товарищ Сталин. Под наблюдением.

— Возьмите под охрану. Личную. Шифровкой — сейчас.

— Исполню.

Поскрёбышев вышел. Орлов остался один. Поезд замедлял ход.

В 07:10 Ягода вошёл в салон — в пальто, не снятом, как всегда.

— Товарищ Сталин. Справка из Ленинграда: Николаев дал дополнительные показания. Назвал фамилии.

— Протоколы.

— Будут к вечеру.

— Мне нужны протоколы, Генрих Григорьевич. Не пересказы.

— Будет протокол, — сказал Ягода. — Вопрос — под каким углом его читать.

Орлов положил ладонь на шифровку.

— Под углом фактов.

— Факты, товарищ Сталин, — это то, что успели записать. — Ягода говорил спокойно. — Остальное — интерпретация.

— Тогда я хочу видеть, кто пишет. — Орлов положил перед ним шифровку. — Борисов. Тормоза перерезаны. Перевозку в 03:20 утвердил заместитель начальника управления. Тот же, что подписал телеграмму с «центром». Вы это знали?

Ягода взял лист. Прочитал. Вернул.

— Комиссия работает.

— Комиссия работает. — Орлов повторил. — А кто резал шланг — комиссия не спрашивает?

— Товарищ Сталин. —