700 дней капитана Хренова. Часть 1 - Алексей Хренов Страница 7

Увы.

Добежав до конца пирса, он понял, что до корабля теперь метров тридцать. Или сорок. Или вся вечность.

Он согнулся пополам, втянул воздух, потом распрямил и сложив ладони рупором и заорал так, что чайки разом взлетели с соседних тумб.

— Я капитан Хренов! Лётчик из Китая! Герой Союза! Мне надо на борт!!

На «Ижоре» как раз на корму вышел старпом.

— Чё он там орёт? — спросил он у старшего палубной команды.

— Да белогвардеец, из Китая! Капитан! Херами кроет!

Старпом прищурился и едко усмехнулся.

— Дай-ка рупор. Щас мы ему ответим!

Матрос протянул ему железную трубу — и тут же сделал шаг назад, потому что знал: сейчас будет красиво.

И оно стало.

Над гладью гавани разнёсся такой залихватский морской жаргон, что океан вздрогнул, волны распрямились, а чайки, кажется, заслушались и перестали кружить.

С переливами, с образными сравнениями, с направлениями путешествий в самых изобретательных позам — старпом объяснил сбежавшему «контрику», куда идут предатели Родины, каким макаром их там встречают и что именно сделает с ним первая в мире страна свободных рабочих и колхозников, даже если он рискнёт догнать пароход вплавь.

Ораторская мощь была такой, что уходящее судно будто прибавило ходу — лишь бы не слушать продолжения.

Матросы замерли в восторге.

— Ну вы сильны, Макар Трофимыч… — прошептал старший палубной команды. — Так на место контрика поставить!

Трофимыч гордо расправил усы, покачал рупор, будто примеряясь, а не усилить им словестное воздействие, и едко улыбаясь спросил:

— А чё все встали? Я ведь и повторить могу!

А Лёха стоял на краю пирса, смотрел на удаляющийся силуэт родного языка — и медленно оседал на грязноватый причал, понимая, что жизнь снова подмигнула ему одним глазом…

— Зато как бежал! — пришла в мозг очередная умная мысль, почти как у Винни-Пуха.

На обратной дороге уныло бредущего Хренова снова тормознули охранники и сочувственно спросили:

— Что, совсем пропил свой пароход? Да! Ваша «ИШОПА» тут долго стояла. Теперь летом только от вас будут.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танция телеграфа, город Сидней, Австралия.

Лёха, как мог, привёл в порядок свою жуткую, обработанную в каратинных застенках одежду. Он отряхнул рубаху, погладил руками складки, которые категорически отказывались исчезать, и сделал шаг навстречу цивилизации — то есть в центральную телеграфную контору.

Внутри пахло нагретым бакелитом, бумагой и тем лёгким озоном, который появляется всякий раз, когда человек и электричество пытаются договориться без свидетелей. Несколько клерков щёлкали реле так быстро, будто передавали новости о конце света, и только одна скучающая служащая за окном приёма услуг смотрела на Лёху с неподдельным интересом — интересом человека, привыкшего видеть в день сотню бедолаг, но столь странного бедолагу — впервые.

За стойкой сидела женщина в очках, взглядом которой можно было подпалить уголь — скорее всего дома она экономила на спичках.

Лёха вежливо улыбнулся и сунул заполненный бланк.

— За счёт получателя, — сказал он бодро, словно это открывало все двери мира.

— За счёт получателя отправляем только судебные повестки, налоговые требования и правительственные законы, — ответила она с таким достоинством, будто лично представляла все три пункта. — Всё остальное — оплачивается отправителем.

Он обречённо спросил:

— А сколько? Мне в Париж.

Она фыркнула и взлетела бровями, затем заглянула в бланк, быстро пощелкала костяшками счётов и протянула:

— Четыре фунта пятьдесят. Самый дешёвый тариф. Если хотите быстрее — будет ещё дороже.

— Тут всего-то семь слов. — грустно протянул Хренов, понимая, что и одного слова он не может сократить.

Четыре фунта пятьдесят.

Для Лёхи это была сумма из мира фантастики — того самого, где люди летают по воздуху, а он не знает, как оплатить ужин. Завтраки и обеды недавно отменились в его жизни сами собой.

Он посмотрел на свои монетки, потом на бланк, потом снова на монеты. Они не прибавились.

Жизнь, как всегда, подмигнула ему теперь обоими глазами сразу.

— Понятно, — вздохнул он. — Телеграмму отменяем. Старина Кокс сам как-нибудь выкрутится.

Клерк сурово кивнула, как командир, одобривший капитуляцию.

Лёха вышел на солнце и глубоко вдохнул тёплый воздух Сиднея.

Если жизнь решила устроить ему ещё один крюк, он хотя бы посмотрит на него на сытый желудок, принял гениальное решение Лёха.

Конец ноября 1938 года. Центральная с танция телеграфа, город Сидней, Австралия.

Музыкальный магазин Лёха обнаружил случайно. Просто шел по Сиднею, как человек, который ищет то, чего купить не может, и всё равно надеется, что судьба устанет смеяться и даст скидку.

Витрина сияла так, будто внутри продавали кусочки рая по розничной цене. На бархатной подстилке лежал аккордеон — красно-чёрный, лакированный, будто только что сошёл с корабля в порт Сиднея и сразу поступил на службу ангелам.

Табличка под ним невозмутимо сообщала

4 фунта 10 шиллингов.

Лёха посмотрел на табличку.

— Телеграмма в Париж из семи слов. — Он решил округлить сорок пенсов в пользу аккордеона. — Зато инструмент производственной деятельности.

Табличка посмотрела на Лёху.

Они оба многое поняли друг о друге.

Он вошёл внутрь — просто посмотреть.

Человек имеет право смотреть на чудо, даже если чудо имеет право не продаваться нищебродам.

Продавец был гладким, как новая обувная щётка, и смотрел на Лёху с тем участием, с каким врач смотрит на пациента, который просит