Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 65

* * *

Соломатин в четверг приехал около полудня. Лошади его в эту неделю шли быстрее обычного — на третьей версте у него стояла свежая четвёрка ещё с понедельника. Он, как делал в свою казачью меру, придержал поводья, слез на двух ногах одновременно и только после этого поднял руку к фуражке.

— Капитан. — Подъесаул. — С Лаояна и от штаба — три служебных и два частных. Сначала служебные.

Он передал интендантские с распиской — обмен по сапогам и портянкам, обычное дело, Аскинадзе расписался не глядя. Служебных в этой пачке было три: два интендантских и один штабной. Третий, в коричневом конверте с печатью штаба 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, — первый июньский пакет. Соломатин дождался, пока Аскинадзе пройдёт за стол с двумя интендантскими, и только тогда положил пакет Волкову прямо в руку.

— Только что у моста принял. Шёл он не ко мне — к Соколову с интендантской. Соколов мне передал, поскольку мне ближе. — Спасибо. — Не за то и сказал, ваше благородие.

Пакет был в одну строку. На корешке — подпись Якубовича; первая в июне; вторая с двадцать первого апреля; третья в этом сезоне всего. Лист внутри был один: распоряжение о порядке несения службы в 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии в течение июня — без перемен против мая, с уточнением по караулам у мостов через Тайцзыхэ и приложением списка офицеров для дивизионной медицинской комиссии шестнадцатого июня. Из штурмового батальона — никого; формула «по особому распоряжению» при необходимости. Заславский расписался ниже Якубовича; Заславского рука на этом листе была не быстрая, как обычно, а на полстроки длиннее, точно у него на ту минуту прибавилось что-то, чему не нашлось места в распоряжении. Но это могло быть просто другое перо.

Волков положил лист в обычное дело распоряжений, не в жестянку. Подпись Якубовича посмотрел внимательнее, чем распоряжение; внутренней нумерованной отметки шестнадцатого порядка по-прежнему не существовало и не должно было существовать. Просто: на первом июньском — подписал. На последнем майском, на отмене готовности, — нет. Так получалось: одна подпись на службу, одно молчание на отмену. На этом выводов делать было нельзя; без выводов — отметить можно было. Волков отметил.

— Частных два, — сказал Соломатин. — Анна Игнатьевна; и от сестры милосердия из санитарного поезда.

Первый — три строки Анны Игнатьевны Волкову на кремовой полоске бумаги, без печати, обвязан простой ниткой.

«Дмитрий Алексеевич! Поезд Софьи Васильевны вчера, второго числа, в шесть утра, ушёл от нас в Россию через Иркутск. Шестеро Ваших не было; шестеро наших — с ним. На двадцать одновременно у нас не было тринадцать дней. Четырнадцатый день начинается. — А. Ильина».

Волков прочитал, сложил по тем же сгибам, опустил в карман сюртука.

Второй был тоньше первого, на пожелтевшей листовой бумаге судовой канцелярской выделки; на конверте — полудетский, неровный почерк, какой бывает у людей, у которых правая ладонь дрожит от усталости, а не от страха, и которые привыкли писать так, что письмо доходит, даже если буквы расходятся. На лицевой стороне — «капитану Волкову, Янтай, через подъесаула А. П. Соломатина — лично».

— Это Софья Васильевна писала вчера на станции, — сказал Соломатин. — Перед поездом. Просила передать без нужды быстро. Я передаю с этим листом.

Волков сел и открыл лист. Листок был один.

«Капитан. Я знаю, что не благодарят. Но я хочу, чтобы Вы знали одно — без формул, как мы тогда уговорились. У меня сын, о котором я Вам говорила в Лаояне, оказался жив. Был ранен в марте; вытащили в депо в Никольск-Уссурийский; теперь, после Цусимы, переведён в тыловой госпиталь под Иркутском. Списка я Вам не прилагаю, оттого что списка нет; есть рапорт его командира роты, копия которого лежит у меня в санитарном вагоне в обороте кожаной папки. Я узнала об этом в воскресенье. Я не знаю, о чём сегодня Вы помните и о чём не помните. Я помню одно: я обещала, что напишу. Я пишу. — С. Карпова».

Волков прочитал второй раз медленнее, потом сложил так же, как первый, и опустил в правый карман к Анне Игнатьевне.

— Сын её жив, — сказал он Соломатину коротко. Соломатин этого знать был обязан, оттого что вёз лист и сам видел, что лист не пуст. — Так точно. Я её на станции вчера видел. Говорила тише обычного. Ушла в вагон, не оборачиваясь. — Спасибо. — Не за то и сказал.

Это была вторая такая отметка за сегодня. У Соломатина она не звучала повтором.

— Третий лист я не вёз. От Натальи Дмитриевны сегодня нет. Сказала через Анну Игнатьевну, что ответит к воскресенью. — Хорошо.

Это тоже было правильно — сегодня от Берсеневой могло и не быть. Карандаш у неё, по тому листу от двадцать третьего, должен был хватить ещё на несколько недель, и в этом счёте суббота — тот ещё день, в который она напишет, — приходилась, по её собственной мерке, к воскресенью.

Соломатин уехал в час. Свежие лошади у моста были запряжены ещё двумя часами раньше; он не подгонял; пыль за двуколкой шла прямо, не уходя к канаве, оттого что воздух стоял.

Огнев за это время успел подойти к палатке три раза: первый — за пустой кружкой Соломатина, второй — за интендантскими расписками, третий — без особой надобности. На полку поверху с лентами «Максима» он не глянул. Кофейник на полке стоял.

Свиридов в три часа пришёл с пустыми руками; на четвёртом ряду у него стояли уже все колена, оставалось докрепить два колышка по западному краю. Отвёртку ерёминскую он положил на стол перед Волковым — без слов, на ту самую старую тряпочку, которой когда-то её разворачивал.

— Отдаю Огневу. — Огнев в обозе. Я сам отдам. — Так точно.

Свиридов вышел; Волков взял отвёртку в руку, посмотрел на тонкий косой ноготок в металле и сам дошёл до повозки, у которой Огнев распаковывал жесть и пирамиды толовых упаковок. Огнев увидел, поднял брови — не вопросительно, отметкой, — принял отвёртку, вытер о чистую тряпку и положил