Снарядный голод - Константин Градов Страница 64

Ветлугин записал. Он записывал быстро и не переспрашивал.

Тут в первый раз заговорил подполковник, сидевший от него по левую руку, — Кушелев, из оперативного.

— Господин полковник, позвольте. — Он обратился не ко мне, а к Ветлугину, и это было сказано намеренно. — Мы третий час строим из частного случая правило. У капитана был газ. Немец шёл по своему газу, в низину, известным ему путём, и капитан это знал заранее от пленного. Дайте мне такие условия — я вам тоже удержусь.

— И бомбомёту его было по чему класть, — продолжал Кушелев, — по вешкам, которые ставили от газа и вовсе не для стрельбы. То есть повезло дважды. Я не в укор капитану, он молодец. Я в том, что из везения наставления не пишут.

Ветлугин молчал и глядел на меня, и я понял, что отвечать надо мне и что это, собственно, и есть разбор.

— Господин подполковник, насчёт вешек вы правы. Я их ставил не для стрельбы, и то, что по ним оказалось удобно класть, — случай.

— Вот.

— Только вешки-то стояли. А у соседа справа не стояли, потому что у него газа не было. И когда бы к нему пошли низиной, ему нечем было бы указать наводчику место в тумане.

Кушелев не ответил сразу.

— Я к тому, что случай был не в том, что вешки пригодились. Случай был в том, что мне понадобилось ровно то, что я поставил по другой надобности. А не понадобься — они бы просто стояли, и я бы про них не вспомнил, и в разборе их бы не было. Стало быть, писать надо не «ставьте вешки от газа», а «имейте на всякой закрытой лощине свои приметы, чьи угодно, хоть от газа, хоть от дров».

Ветлугин перевернул лист обратно.

— Это уже правило, — согласился Кушелев после паузы. — Ладно. А газ?

— А газ не мой довод. Про газ я узнал от пленного за сутки. До пленного я неделю складывал и перекладывал, а весь наряд на зимние работы отдал по догадке, которой сам не верил. Ежели вы напишете «распознавать заранее», это будет неправда. Правда будет: «не мешать тем, кто заметил, и не наказывать за ложную тревогу». У меня Дёгтев сказал «возит», а Гужев принёс запах, и я поверил обоим в тот же час, и объявить всё равно не мог.

Кушелев записал это сам, в свою книжку, и до конца дня спорил ещё дважды, и оба раза по делу.

— Дальше. Бомбомёт.

Вот тут я и полез в собственную осень.

Бомбомёт у нас был один — свиридовский, из тех, что присылают «для опыта» и опыта после не спрашивают. В начале ноября я брал его для немецкого секрета; теперь пришлось связать тот день с низиной двадцать девятого.

— Господин полковник. У вас в записи две вещи стоят рядом, а они про одно.

— Говорите.

— В начале ноября я не пошёл на проволоку: для трёх рядов и спирали отпустили сто двадцать шрапнелей без гранат и назвали это проходом. Проверять недоделанную работу пришлось бы людьми. В конце ноября у Свиридова стояли три выстрела, все три шрапнель; бомбомёт положил свои шесть в ольшаник и не остановил вторую цепь. Стык удержали людьми. Оба раза вывод один: не пускать людей туда, где огонь не сделал назначенной ему работы.

— И что из этого следует для атаки?

— Что проволоку рвать надо не артиллерией.

— То есть не только ею, — поправился я. — На всю полосу огня не хватит. Проволоку придётся рвать в выбранном месте заранее, ночью, ножницами и подрывными зарядами, а артиллерию тратить на прикрытие работы и подавление огневых точек. Ширину прохода должны определять задача, разведанная глубина проволоки, число сапёров и реальный наряд батареи, а не красивое круглое число. Я укреплённой позиции не брал и потому предлагаю это как вопрос для опыта, не как готовый рецепт.

Кушелев перелистнул книжку.

— Сапёры подойдут к проволоке незамеченными.

— Не знаю.

Ветлугин перестал записывать.

— У вас в полку есть взвод гренадер? — спросил он.

— Есть. Как у всех, с осени.

— И что он делает?

— Кидает гранаты. Учат их метать на дальность и точность, и они метают. Офицер, четыре унтера, сорок восемь нижних чинов. По штату — два бомбомёта; своих налицо нет. Один временно взят у Свиридова и стоит у нас.

— А для чего они, по-вашему?

Я честно подумал прежде, чем ответить.

— Не знаю. Их завели, потому что велено завести. Приказ был, штат есть, люди набраны. А для чего — про это приказа не было.

— Вот. — Ветлугин придвинул лист. — Вот про это мы и говорим.

Он развернул ко мне свой лист.

— Взводы эти есть по всей армии с осени. Бомбомёты им положены по штату, инструкторы-сапёры приданы. А как ими брать позицию — не написано нигде, и всякий полк придумывает своё, а чаще не придумывает ничего и водит их в атаку общей цепью, где они гибнут первыми — идут впереди.

Материалы у меня попросили к марту, и это меня не удивило. Удивило другое.

— И назовите двух, — прибавил Ветлугин на третий день. — Двоих, кто станет обучать вместе с вами. Нам нужны не ваши мнения, капитан, нам нужны люди, которые умеют показать руками.

Я думал над этим полдня и назвал.

— Унтер-офицер Зотов, пулемётчик. И ефрейтор Лыков, Прохор, пулемётный номер.

Ветлугин поднял брови через паузу.

— Нижние чины. Капитан, тут будет двадцать офицеров с четырёх дивизий.

— Знаю.

— Они не станут учиться у ефрейтора.

— Станут. Не сразу.

Я объяснил коротко: Зотов научил расчёты четырёх рот работать на чужой машине, а Прошка умел поставить новичка к кожуху и довести руками прежде, чем тот успеет испугаться чужого чина.

— Мнения напишу я, — закончил я. — А показывать станут они.

Ветлугин записал обе фамилии и ничего не пообещал. Потом сказал:

— Хорошо. Только имейте в виду: ваш ефрейтор через полгода будет подпрапорщик, а через год у него будет своя команда, и вы его больше не увидите.