Городской голова. Том 3 - Роман Тард Страница 63

В понедельник шестого июня — голосование II разряда. Двенадцать мест, двадцать два кандидата. Голосование с девяти утра до семи вечера, дольше других — в этом разряде больше всего ставок. К концу дня — Сычёв подсчитывает: девять наших, три гордеевских. Среди гордеевских — Бухвостов, Шмелёв-сын (тот, который в действительности воздержанец) и мещанин Косых с Купеческой. Среди наших — Морозкин С. П. в новой думе впервые (прежде гласным не был, в этом году впервые согласился на выдвижение по нашему списку), его старообрядческие сторонники, мещане с Заречной слободы.

Морозкин в новой думе как гласный — это для меня самый важный личный сдвиг этого года. До восемьдесят второго он сознательно избегал думского участия — не потому что не хотел, а потому что не хотел быть в формальной позиции. В этом году он пошёл на выдвижение, и я его об этом не просил. Он сам решил.

Во вторник седьмого июня — голосование III разряда. С десяти утра до пяти вечера. Сапожниковская сетка работает чище некуда. Результат: восемь наших, один гордеевский. Гордеевский — мещанин Кутасов-сын, единственный из сапожниковской сети, кого Трофимов в апреле взял на долговой крючок.

Итого по трём дням: двадцать два наших, восемь гордеевских. На один больше, чем средний прогноз Морозкина. Гордеев получил одно дополнительное место в III разряде через Кутасова-сына.

В среду восьмого июня — официальное объявление результатов. Кашин подписывает финальный протокол. Морозкин в управе после объявления:

— Павел Андреевич. У нас двадцать два против восьми. Ровно то, что мы рассчитывали по среднему сценарию. Это ровный, не триумфальный результат. Триумф в выборах редко бывает удобным — он часто откатывается в реакции. У нас же — устойчивый сдвиг по разрядам, без перегиба.

Я обернулся к нему. Морозкин в этой реплике — точен, как всегда.

— Я бы хотел, Савва Парфёнович, чтобы все наши победы выглядели именно так — по среднему сценарию, без перегиба. Это работа, не подвиг.

— Согласен.

Подвиг — это всегда признак того, что система не сработала. Я эту мысль писал в зелёной тетради в апреле после паводка. Сейчас, в июне, после выборов — она снова работает. Вторая рамка к этой формуле.

В среду пятнадцатого июня — первое заседание новой думы. С десяти утра в малом зале. На своих местах — тридцать гласных нового состава. Знакомые лица: Голиков и Кутяков в I разряде, рядом с ними Подлипский и Севастьянов; Морозкин С. П. во II ряду — впервые, в новом сюртуке (он пошёл к Сапожникову неделю назад, заказал, к понедельнику тринадцатого получил); старообрядцы, мещане с Заречной. И — в третьем ряду слева — Бухвостов К. А. Сидит на своём прежнем месте, как сидел в составе семьдесят девятого года.

Я открыл заседание.

Повестка одна — вторая партия фонарей. Ещё тридцать штук на Сретенскую и Покровскую улицы. Кирпич для цоколей с морозкинского завода (это естественное распределение, без особых решений: Морозкин у нас единственный поставщик отбракованного кирпича, который годен под цоколи и не годен под казённые подряды). Смета — тысяча двести рублей, утверждается на пять лет. Стандартное городское дело.

Прочёл повестку, открыл обсуждение. Один вопрос — от Подлипского по срокам поставки (когда фонари окажутся на улицах). Ответ Сычёва — к сентябрю, если завод даст партию вовремя. Один вопрос — от мещанина Зайцева с Заречной по освещению Заречной слободы (пока в первой партии не предусмотрено, рассмотрят к третьей). Дискуссия закончилась за пятнадцать минут.

Голосование. Поднятие рук.

— За — двадцать два. Против — семь. Воздержался — один. Постановление принимается.

Сычёв сказал это негромко, ровно. Я объявил принятие. Заседание длилось ещё двадцать минут на текущих вопросах — бюджетная справка за май, кандидатуры в санитарную комиссию.

К. А. Бухвостов сидел на своём месте, в третьем ряду слева, в обычном сером сюртуке, который он купил у Шмелёва на свадьбе старшей дочери в восьмидесятом году и носил с тех пор только на торжественные случаи. Думские заседания были торжественными случаями — не сами по себе, а по назначению.

Серебряные часы лежали в правом жилетном кармане. Часы он носил всегда — наследство отца. Когда внутри становилось неспокойно, рука сама опускалась к жилету, нащупывала часы через сукно. Это был его давний жест, который никто из присутствующих, кроме его покойной жены, не замечал. Жена замечала.

Сегодня рука к часам опускалась чаще обычного.

Голосование по фонарям прошло. Двадцать два против семи при одном воздержавшемся. Бухвостов был среди семи. Поднял руку «против». Не от убеждения — он по фонарям ничего особенного не думал, для него это была рядовая мелочь городской работы. Но поднял, потому что у него теперь была фракция, и фракция голосовала «против». Семеро гордеевских. Он среди них.

Воздержался Шмелёв-сын. Бухвостов отметил: воздержался из колеблющихся. Через три месяца Шмелёв-сын уйдёт на «нашу сторону», скорее всего. Молодой, ему тридцать четыре, он женат на племяннице Морозкина, и эта родственная нить сильнее, чем гордеевский вексель отца. Бухвостов это видел.

А он, Бухвостов, останется здесь.

Он подписал донос третьего января восемьдесят второго года. За вексель в семьдесят пять рублей, который Трофимов так и не оплатил. Сейчас, в июне, вексель лежал у него дома в шкатулке — ничего не стоящий, потому что Трофимов с февраля стал говорить, что «дело пока не пошло, подождите, к лету будет». К лету пришло — лето пришло. Дело не пошло. Стрешнев в июне сидел на месте городского головы и открывал заседание новой думы, в которой двадцать два голоса «за» его направление.

Бухвостов посмотрел на Стрешнева. Тот вёл повестку ровно, без лишних слов, не глядя в его сторону. Вообще ни разу за всё заседание не посмотрел в сторону Бухвостова. И это было — главное.

Бухвостов знал, что его не наказывают. Стрешнев не вызывал его в кабинет, не задавал ему неудобных вопросов, не упрекал. На него вообще не смотрели — ни как на врага, ни как на преступника, ни как на ошибочно ошибившегося человека, который мог бы покаяться. На него смотрели как на нормального гласного нового состава думы. Просто гласного. Просто нормального.

Это было — хуже всего.

Он бы предпочёл, чтобы его наказали. Чтобы вызвали, объяснили, обвинили, попросили извинений или потребовали отставки. Тогда был бы — конфликт, в котором он,