Счастливчик. Черный четверг - Наиль Эдуардович Выборнов Страница 62

— Ладно, Чарли. Ладно. Три миллиона во вторник лучше, чем миллион сейчас. Я тебе доверяю. Но если ты ошибаешься, если мы потеряем эти деньги…

Он не закончил, было и так понятно, что он убьет меня за такое. Просто вернулся к столу, сел. Достал платок, вытер лицо. Руки все еще дрожали.

Я вернулся к окну. Закурил и посмотрел вниз. Толпа бушевала, полиция уже вызвала подкрепление, приехали новые патрули. Полицейские кричали в рупоры, требуя разойтись, но никто не обращал на это внимания.

Время шло. Телеграф молчал несколько минут, потом снова затрещал. Мей прочитал сообщение, записал что-то в блокнот, потом медленно поднялся, подошел к доске. Написал:

12:00 PM

DOW: 275.8 (+3.5)

Обернулся ко мне и сказал глухим голосом

— Рост. Индекс начал расти.

Я кивнул:

— Банки вступили в дело. Нам еще рано.

Он молчал. Просто смотрел на цифры на доске.

Половина первого. Телефон снова зазвонил. Мей взял трубку, слушал. Потом кивнул несколько раз, хотя на другом конце его не видели.

— Понятно, Сол. Да, я слышал. Держим до вторника. Не, не закрываем. Да, я уверен. Спасибо.

Положил трубку, посмотрел на меня:

— Это снова Сол Гринберг. Говорит, что группа банкиров собралась в офисе J. P. Morgan. Томас Ламонт объявил о создании стабилизационного пула. Они начали массово скупать акции, все подряд US Steel, General Electric, AT T. Организованная поддержка рынка.

Я кивнул. Все идет по плану. Моему плану. Плану истории, которую я помню.

— Четверть миллиарда, — ответил я. — Они создали пул на четверть миллиарда, но это не поможет.

Мей уставился на меня:

— Откуда ты… Ладно. Не важно уже.

Телеграф трещал, новые цифры появлялись на доске, хотя на ней уже чистого места не было.

12:30 PM — DOW: 283.2

1:00 PM — DOW: 289.5

1:30 PM — DOW: 293.8

Мей смотрел на доску. Лицо его было непроницаемым. Он больше не говорил, что нужно закрыть позиции, просто записывал цифры и молчал. Но я видел, как он считает в уме, как наша прибыль тает. Миллион двести превратились в девятьсот тысяч. В шестьсот. В триста. А под конец уже пошел убыток.

Два часа дня. Мей написал цифру на доске: индекс двести девяносто пять и одна десятая. Обернулся ко мне:

— Мы потеряли всю прибыль, Чарли. Мы уже в минусе из-за комиссии. Тысяч пятьдесят Если рынок закроется выше трехсот…

Он не закончил. Но я знал, что он хочет сказать. Если рынок закроется выше трехсот, наша прибыль превратится в убыток. Мы будем должны брокеру деньги и придется закрыть позиции с потерями.

Но я знал, что этого не произойдет.

— Максимум двести девяносто девять, — сказал я спокойно. — Закроется на двести девяносто девять и сорок семь сотых. Трехсот не будет.

Эту цифру я помнил точно, запомнилась. Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

Время шло.

Три часа дня. Биржа закрылась. Последнее сообщение по телеграфу. Мей прочитал его медленно, потом поднялся, подошел к доске, взял мел. Написал последнюю цифру дня:

3:00 PM — ЗАКРЫТИЕ

DOW: 299.47

Объем: 12,894,650 акций

Он постоял, молча посмотрел на доску, а потом медленно обернулся ко мне. Лицо его было странным — не злым, не радостным, а изумленным. Он снял очки, протер их, наверное в сотый раз за сегодня.

— Двести девяносто девять и сорок семь сотых. Ты назвал точную цифру, Чарли. До сотых. Как ты это сделал?

— Сколько мы потеряли сегодня, Мей? — спросил я. Отвечать на вопрос не стал.

Он достал блокнот, открыл его, быстро что-то набросал карандашом на, шевеля губами. Потом поднял голову:

— Около двухсот тысяч долларов. Плюс-минус пять тысяч. И это вместо почти полутора миллионов прибыли.

Я улыбнулся:

— А во вторник будет два с половиной миллиона, помяни мое слово.

Он посмотрел на меня, потом медленно кивнул. Закрыл блокнот, убрал его в карман пиджака.

— Ладно, Чарли. Во вторник так во вторник. Но если ты ошибаешься…

Он снова не закончил, просто подошел к вешалке, надел шляпу, принялся натягивать пальто.

— Мне нужно выпить, — сказал он. — Очень сильно нужно выпить.

Я усмехнулся. Дел на сегодня у меня все равно больше не было.

— Пошли, Мей, — сказал я. — Угощаю.

Мы оделись и вышли из офиса, спустились по узкой деревянной лестнице, вышли улицу. Толпа уже начала расходиться, но людей все еще было много. Полицейские уже не вмешивались. Кто-то из игроков плакал, кто-то просто сидел на тротуаре и тупо смотрел в пустоту.

И тогда я понял.

Началось. Великая Депрессия. Крах, который изменит не только Америку, но весь мир. И я оказался в самом его центре, в эпицентре финансового урагана.

И я собирался заработать на этом состояние.

Можно было, конечно, сыграть иначе. Можно было закрыть шорты на падении, а сейчас открыть их снова. Но я не был уверен, что Лански мне поверит, а если и поверил бы, он мог решить, что синица в руках лучше журавля в небе. Да и под плечо один к четырем нам уже никто ничего не даст после сегодняшнего. А это значит, что мы потеряем только. Короче, сложно все это.

Можно было дождаться тринадцатого ноября, максимального падения, но тут опять же вопрос в комиссии. Да и не был я уверен, что доживу до этого момента с этими проблемами с Маранцано.

Но даже так эти два с половиной миллиона превратятся в семь с половиной уже через год-полтора, все ведь обесценится в три раза. И они сделают нас королями.

Только дожить еще надо.

Интермеццо 6

Нью-Йорк. Средний Манхеттен, Парк авеню, офис Маранцано. Около восьми вечера.

Тони Фабиано стоял перед массивной дубовой дверью и пытался успокоить дыхание. Руки буквально ходили ходуном, хотя он изо всех сил старался это скрыть. Он боялся так, что даже зубы стучали. Надо было успокоиться.

Сжал кулаки, разжал. Вытер вспотевшие ладони о брюки. Вдохнул, досчитал до четырех, выдохнул.

За этой дверью был Сальваторе Маранцано. Босс всех боссов, как он сам себя называл, пусть это звание пока что официально носил его главный противник. Человек, который приказал убить Чарли Лучано.

В Чарли Лучано было что-то… Жуткое. Потусторонее. И дело было вовсе