Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 61

Из частного — короткое. Я думала о Вас в воскресенье — не оттого, что воскресенье, а оттого, что у нас в воскресенье не было ни одного нового тяжёлого, и я первый раз за месяц получила час, в который ничьего лица не нужно было держать в руке. В этот час я думала. О чём именно — Вам не скажу; скажу другое. Я бы хотела однажды видеть Вас здесь не в день, когда Вы привезли мне нашего, и не в день, когда я приняла Вашего. Знаю, что таких дней в эту весну не будет. Пишу — чтобы они были позже.

Если пришлёте записку через Соломатина — отвечу. Если не пришлёте — пойму. Карандаш у меня — с прошлого четверга. Хватит на месяц.

С уважением, Н. Берсенева'.

Волков прочёл лист один раз, не двигаясь, потом во второй — медленнее; сложил по тем сгибам, по которым он был сложен; лист помнил, как его сворачивали женские руки. Опустил в правый карман сюртука; отметил, что это девятый и что нужно положить в жестянку; положил. Внутри, в плоской жестяной коробке, лежали пять оригинальных листов, черновик восьмой строки, записка Берсеневой от третьего мая, записка о Карпунине от тринадцатого, и теперь — лист от двадцать третьего; под ними, на отдельной полке, медная иконка Николая Чудотворца. Жестянка лежала плотно. Пятая нота не отозвалась — по-прежнему не отзывалась ни на что, кроме того одного раза в семнадцатый день мая, и Волков, по своей привычке отмечать без задержания, отметил и отпустил.

— Ответ, ваше благородие, в четверг с Соломатиным? — обронил Огнев, не глядя, занятый переменой кипятка.

— В четверг, — Волков положил руку на жестянку, проверяя, что она лежит как должно лежать.

* * *

Двадцать шестого мая, в четверг, Волков был вызван в штаб Маньчжурских армий в Мукден на короткое совещание у командующего третьей армией. Вызов пришёл накануне вечером, через ординарца не на сером, на гнедом жеребце, с белым ремнём поперёк седла; в пакете — две строки: «капитану Волкову, прибыть к десяти часам утра, оперативный отдел, к подполковнику Я. для участия в совещании. Заславский». Подпись Якубовича — отсутствовала. Это уже не сообщало ничего сверх того, что было известно: подполковник по-прежнему предпочитал расписываться там, где расписывался, и не расписываться там, где не расписывался; и в этом, надо отдать ему должное, чувствовалось не злодейство, а некоторое почти художественное чувство меры, какое бывает у людей, давно научившихся точно угадывать, чего стоит подпись, а чего не стоит.

К совещанию Волков выехал в три часа ночи на двуколке Соломатина, который для этой надобности взял на себя ночной перегон. Огнев сидел на козлах рядом с подъесаулом — кофейник без ручки в холщовой сумке, шинель через плечо; шашка Волкова — при нём, на левой; жестянка под левой ключицей; восьмая строка — в тонкой папке в Янтае, под журналом, под папкой «гряда, май», в палатке. К восьми пришли в Мукден; к девяти Волков был в восточном коридоре штаба, в той же приёмной, в которой стоял восьмого апреля — стол адъютанта, перо в чернильнице прямо, стопка с уголком линейки. Заславский встретил без слов и обозначил согласие коротким движением головы; открыл дверь в большую залу совещаний — ту самую, с тёмно-зелёным сукном, четырьмя пресс-папье в виде наковален, портретом государя над столом и двенадцатью стульями по шесть с каждой стороны.

В зале было шестеро.

Куропаткин стоял у торца стола — невысокий ниже портретов, в той же светлой сюртучной паре, в которой был восьмого апреля, с теми же двумя крестами и звездой; за полтора месяца седина в его короткой бороде стала плотнее. Перчатки в левой руке; правая у бортовой пуговицы. Линевич сидел справа от Куропаткина с приоткрытыми глазами, как делают пожилые, у которых утомляет лишний свет, — сюртук на нём висел свободнее обычного. Ренненкампф у окна не садился, карандашом ставил тонкую галочку на маленьком листе у себя на колене; шаг тихий, как у кошки. Каульбарс стоял слева от Куропаткина, опираясь на стол всеми четырьмя пальцами правой руки; рыжеватая короткая борода, крест и звезда на сюртуке; за полтора месяца лицо его стало серее — не утомлённее, серее; тот род усталости, какой бывает у человека, которому привычка держать себя прямо стала чуть тяжелее, чем привычка дышать. Якубович — у дальнего конца стола, у узкого окна, не садясь; перчатки в левой руке, правая у бортовой пуговицы; левая ладонь свободно. Лицо без выражения. Шестой — Михеев, в очках без оправы, с указкой; у боковой стены, напротив карты; Волкова заметил первым, скользнул взглядом сухо, без интереса.

Заславский затворил за Волковым дверь, не входя.

Каульбарс заговорил, не дождавшись, пока Волков сядет.

— Я попросил позвать капитана. Командующий любезно согласился. У меня к капитану Волкову вопросов лично сегодня нет. Однако то, что я сейчас скажу, касается и его батальона. Поэтому прошу прощения за неудобство дороги.

— Слушаю, ваше превосходительство.

— Господа, по правому крылу. Замысел, который мы рассматривали восьмого апреля — наступление на Сандепу — Хайчэн с правого крыла третьей армии, в первоначальной версии — снят. Командующий в этом меня поддержал. Принято решение: главного удара справа в этом году не будет.

Линевич не открыл глаз. Ренненкампф у окна поставил тонкую галочку. Каульбарс убрал руку со стола — не отодвинулся, а просто убрал, тем особенным движением, каким убирают руку, на которую долго опирались.

— Я считал, что мы возьмём Сандепу до Цусимы. Я ошибался в сроках. Сроки прошли. Брать Сандепу после Цусимы — это другое дело, не моё, и я не настаиваю на нём. Командующему я сказал об этом седьмого числа. Сегодня говорю господам командующим первой армии и конницы, и капитану Волкову, — говорю просто, чтобы каждый знал: правое крыло в этом сезоне работать в наступлении не будет. Будет работать в удержании. Готовиться к удержанию я уже начал. Капитан, в той части, в которой ваш батальон был привлечён к плану девятнадцатого мая на готовность к выдвижению, — план снят. Вы это знаете.

— Так точно, ваше превосходительство.

Каульбарс перевёл глаза на