Присяга - Левиафан Кейн Страница 6

— Ты намерен разделить братьев своего отца.

— Они уже разделены. У одного гвардия, у другого флот, у третьего Москва, четвёртый молчит. Я только не дам им садиться передо мной единым полукругом.

Она смотрела так, будто сверяла услышанное не с сегодняшним сыном, а со всеми двадцатью шестью годами сразу.

— Владимир не отступит после одной речи.

— Поэтому вы и нужны.

Я перевернул список телеграмм. На обороте было чисто. Провёл посередине черту и написал слева «двор», справа «фамилия».

— Давайте сейчас договоримся, что именно вы читаете первой. Иначе через неделю вы скажете, что я нарушил слово, а я отвечу, что понял его иначе. Оба будем правы и оба станем друг другу врагами.

Слева появились назначения по дворцу, расходы дома, придворные должности, порядок семейных церемоний. Справа — здоровье Георгия, браки младших, поездки матери и сестёр, споры между великими князьями, которые могут стать государственным делом.

Первое затруднение возникло на карауле.

— Гвардия — дело Владимира, — сказала мать.

— Караул у моих дверей — дело дворца.

— Если ты отнимешь у него караул на второй день, он решит, что ты его боишься.

— Я пока ничего не отнимаю. Я хочу знать, к какой половине листа вы его относите.

Она подумала и написала слово поперёк черты.

— К обеим. Ты меня извещаешь. Решение твоё.

Я не стал торговаться дальше и обвёл слово.

Потом установили порядок. Бумагу для первого чтения доставляют ей одновременно с регистрацией у меня, а не на сутки раньше. У неё три часа на замечание, если дело не срочное. Замечание пишется отдельно и не задерживает подлинник после срока. Если она хочет остановить назначение, должна назвать причину и человека, которого предлагает вместо. По Георгию срока нет: там я жду ответа столько, сколько нужно, кроме случая прямой опасности для его жизни.

— Кто решает, что дело срочное? — спросила она.

— Я.

— Удобно.

— Поэтому на срочной бумаге будет моя помета с часом. Если я начну объявлять срочным всё подряд, у вас останется список моих часов.

Она перечитала обе половины и потребовала копию. Я позвонил. Вошёл дежурный, и мы вдвоём наблюдали, как он снимает копию с нашего первого соглашения. Мать поставила внизу одну букву «М», я — «Н», и дежурный расписался, что видел две одинаковые страницы.

— Бумага о семье, у которой есть третий свидетель, — заметила она. — Твой отец рассмеялся бы.

— Зато через месяц мы не будем спорить, что говорили сегодня.

Она сложила свою копию, но не убрала.

— А если ты нарушишь?

— Скажете мне прямо.

— Я спрашиваю о последствиях.

Вот где была настоящая цена.

— Если я дважды проведу бумагу мимо вас и не докажу срочность, вы свободны от обещания не поддерживать семейный совет. Но прежде назовёте мне обе бумаги при свидетеле. Если вы станете задерживать подлинники или передавать их дядям до моего решения, я перестану посылать всё, кроме дел Георгия.

— Кто решит, передавала ли я?

— Не хочу решать это сегодня. Сегодня я вам верю.

Она впервые за ночь улыбнулась — не ласково, а почти сердито.

— Наконец ты сказал что-то похожее на моего сына.

Лист лёг между нами. На нём не было ни слова о любви, горе или доверии, зато были две колонки, три часа, два нарушения и право каждого выйти из сделки. Для первой ночи нашей новой семьи этого оказалось достаточно.

* * *

Она ушла в первом часу, и после неё в комнате остался очень слабый запах фиалок, который держался потом до утра и мешал мне думать сильнее, чем разговор.

Я сидел за столом и разбирал, что именно сейчас произошло.

Союзник у меня появился — настоящий и, вероятно, самый сильный из всех возможных, потому что вдовствующая императрица есть та фигура, против которой в семье не идут открыто.

Правда цену за это стоило рассмотреть внимательно.

Я обещал ей первое чтение по двору и по фамилии — и в ту минуту, когда я это говорил, я имел в виду совет: она смотрит, я решаю. Она же, я готов был поручиться, услышала другое: она смотрит, и без её согласия дело не идёт. Слова были одни и те же, а расстояние между «посоветоваться» и «решать вместе» помещалось всё то, что в этом доме называется влиянием.

Разбираться, кто из нас понял правильно, придётся не сегодня и не словами.

И ещё одно я записал себе на память, уже без бумаги: она согласилась не потому, что я убедил её доводами, и не из любви. Она согласилась, потому что ей предложили работу, которой её тринадцать лет не допускали, — и приняла предложение прежде, чем додумала последствия. Так же, как за час до того сделал я сам.

Значит, мы с ней устроены похоже. Это стоит запомнить и не забывать, что она увидела то же самое.

За окном было черно и очень тихо, только внизу, у моря, ровно и терпеливо работал прибой.

Дома в это время я бы поставил чайник и сел смотреть в окно на пустой двор, где под фонарём стоит чужая машина, и это было бы такое обыкновенное и никому не нужное занятие, что от одной мысли о нём у меня свело челюсти.

Я переждал.

Потом достал из кармана сложенный вчетверо лист с восемью словами, развернул его, прочёл ещё раз и поднёс к лампе.

Огонь взялся за угол неохотно, потом пошёл вверх, и я держал бумагу за краешек, пока пламя не подобралось к пальцам, а после уронил остаток в блюдце и растёр пепел ложкой в мелкую пыль.

Помнить я и так буду.

А теперь следовало решить про завтра, и решить сейчас, пока в доме спят.

Завтра утром Алису будут миропомазывать, а после службы двор представится мне уже как новому государю. До этого ко мне придут с готовым предложением — мать сказала прямо и без тени сомнения: придут, предложат совет из старших, и предложат так пристойно, что отказать в комнате будет нельзя. Она посоветовала тянуть. Совет разумный и совершенно негодный, потому что тянуть можно ровно до той минуты, когда предложение сделают вслух при свидетелях, — а после