Негоциант - Виктор Коллингвуд Страница 6

— Нарта не телега, ваше сиятельство. Она живая. С ней уговариваться надо, а не понукать.

Вторая попытка вышла лучше — ровно до середины круга, где моя упряжка углядела чужую и решила выяснить, кто на этом берегу хозяин. Свалка получилась знатная. Мы с Архипычем растаскивали постромки, Баженов раздавал подзатыльники по-хозяйски, без злобы, жёны держали смирных псов — и больше мешали.

Тыгак оглядел всех и вынес приговор:

— Люди — много. Ум — мало.

На третьем круге все сошлось. И стронулся без рыбки, и поворот прошёл лихо, на одном полозе, затем притормозил у спуска и вернул нарту к месту, не потеряв ни одного пассажира. До настоящего каюра мне было как до Кантона пешком, но убиться я теперь мог только с усердием.

И собак я к вечеру видел уже иначе. Не свору бобиков — команду, которую подбирают, как экипаж: вожака не заменишь первым встречным, кормить их в дороге надо лучше людей, запасная упряжь весит столько же, сколько ружьё, а ссора в стае посреди перехода — это стоянка до вечера. Вот тебе и саночки.

Вернулись мы в сумерках, голодные, как та упряжка. Архипыч, прихрамывая, шёл впереди и вслух прикидывал, которого угодника благодарить за чудесное спасение.

— Завтра о еде думать будем, — сказал Баженов. — В настоящей дороге кашей вас никто кормить не станет. Тут пеммикан ихний нужен.

Моана обернулась:

— Пеммикан? Кто такой? Его едят — или он ест?

Ответ на Моанин вопрос ждал нас назавтра, в тёплой поварне, где на большом столе разложили всё мясное богатство Ново-Архангельска: сушёную оленину, вяленые куски прошлогодней заготовки, горшки с жиром, мешочки мороженой ягоды.

Короче, оказалось, что этот «пеммикан» — такой типа паштет из мяса и ягод. Индейцы его всегда берут в дорогу, он хранится хорошо и нажористый.

— Пеммикан ихний в пути — первое дело, — подтвердил Баженов. — И сытный, и скорбут не возьмёт. Фунт эдакого харча трёх фунтов иного стоит.

Только приготовить его оказалось сложнее, чем настоящий плов.

Осмелевшая Дарья шла вдоль стола, сортировала, и мясное богатство таяло на глазах. Брала кусок, мяла в пальцах, нюхала, ломала на сгибе, и почти все браковала:

— Котёл.

— Котёл.

— Дорога.

Кучка «дорога» выходила обидно маленькой. Анна Григорьевна поспевала следом и переводила приговоры на хозяйственный язык:

— Жирное в дорогу нельзя — прогоркнет. Недосушенное — заплесневеет. Это всё в котёл годно, а в путь — только сухое да постное.

Спорить с Дарьей никто не пытался. По-русски она говорила два слова из десяти, но у стола распоряжалась, как Баранов на приёмке зерна: жена Баженова знала это дело лучше всех в крепости, и все это поняли за первые пять минут.

Постепенно дело наладилось: сухое мясо ломали и толкли в деревянных ступах почти в порошок, жир перетапливали и снимали дочиста. Ягоду молола Тея — с таким усердием, что брызги летели до потолка. Потом Дарья мешала мясную пыль с горячим жиром и утаптывала месиво в кожаные кишени — плотно, кулаком, без единой пустоты.

Архипыч толок оленину и комментировал:

— Замазка-с. Чистая оконная замазка. У нас этакой дряни старому псу стыдно в миску класть… Прости Господи, чистое наказание за грехи наши…

— А ты попробуй.

Старик отщипнул, пожевал. Помрачнел. Пожевал ещё.

— Есть можно-с, — признал он с достоинством. — Коли смерть совсем близко.

Моана запустила пальцы в мясной порошок и не поняла главного:

— Почему не есть сейчас? Почти вкусно.

— Ягоды мало! — вставила Тея. — Больше ягоды — будет совсем еда!

— Не еда, — отрезала Дарья. — Сила.

Заглянувшая Анна Григорьевна развернула:

— Это не лакомство, девоньки. Оно должно год лежать и не портиться, на морозе камнем не стыть, места брать мало. Его в дороге по горсточке едят — и весь день идут.

Тушёнка по-дикарски, подумал я, глядя, как Дарья утрамбовывает очередную кишень. В походе этот пеммикан становился чем-то вроде парашюта: хочешь вернуться живым — убедись, что укладывали при тебе. А ещё лучше — сам укладывай, да под присмотром понимающего в этом деле человека!

Баженов ту же мысль выразил проще:

— У нас всяк бывалый человек свою долю сам глядит, при укладке стоит. Чужая ошибка в дороге аукнется, когда до жилья вёрст сто и все — по горло в снегу.

К вечеру итог подвела арифметика. Гора сырья, полдня работы всей поварней — а готовых брусков пеммикана на столе лежало всего ничего.

— Дней на пять этого, ваше сиятельство. Много — на шесть. На десяток людей, переход в месяц, собакам своя доля, на потерю и порчу накинь…

Дарья молча повела рукой над столом: остальное — котёл. Жиру в крепости было хоть свечи лей, ягоды — тоже. Кончилось постное мясо!

— Так купим у колошей. Оленину возят же.

— Возят, да не так, — Баженов покачал головой. — Зимой всякий своё мясо сам бережёт. Свежей оленины на цельный отряд у них и за ром не соберёшь — по куску натаскают за месяц.

— Что предлагаешь?

— Охоту, вестимо. — Он сказал это буднично, как про дрова. — День пути, много — два. И мясо возьмём, и лыжи ваши поглядим, и собак в настоящем деле спытаем. Заодно и увидим, каков ваше сиятельство ходок. В дорогу-то допрежь того лучше узнать, чем посередь пути!

Вот это разговор! Охоту я любил. Душа просила снега и ружья.

— Завтра и выйдем.

Сборы заняли вечер: лыжи, подбитые камусом, штуцер и два гладких ружья, порох, верёвки, топоры, копья — Баженов взял два, не объясняя зачем, — одна нарта, лучшая упряжка. Дарья отловила меня уже в дверях и произнесла самую длинную свою русскую речь:

— Олень нужен целый. Постный. Не рваный, — она показала на ружьё и поморщилась. — Картечь — худо. Мясо грязно.

— Привезу почти целым, — пообещал я.

Оставалось всегоничего: уговорить оленя.

Выступили затемно, при звёздах. Архипыч провожал меня, как на турецкую войну: перекрестил, сунул за пазуху свёрток с юколой и высказался в том смысле, что коли его сиятельство и там ума не сыщет, то хоть мясо пусть привезёт. Тея прокричала с крыльца наказ: мяса много, самим — не вверх тормашками. Собаки на выходе дружно попытались свернуть к складу, где им выдавали рыбу, и Тыгак долго ругался на трёх языках сразу.

Вёрст десять прошли берегом на