Рекрутъ - Геннадий Борчанинов Страница 6

молитвы мы построились на утренний осмотр. Само собой, по ранжиру, и я стоял вторым после Трифона. Осматривал капральство Иваныч. Не только нашу артель, а всё капральство целиком, три артели, и для каждого солдата без исключения у него находились пара слов. Не всегда цензурных. А то и сопровождающихся болезненным тычком под ребро.

— Ремень подтяни.

— Побрейся.

— Пряжка блестеть должна, а у тебя что? Исправить.

— Накрахмалить.

— Косу расчеши, чучело!

— А это что вообще? Делай, как у всех.

— Наша рота платок вяжет вот так, посмотри внимательно. Тебе это кто показал? Понятно.

Когда Иваныч остановился напротив меня, я немедленно напустил на себя лихой и придурковатый вид, как завещал великий царь Пётр. И хотя боль не отступала ни на миг, я даже виду не подал, что меня что-то беспокоит.

Иваныч лишь неопределённо хмыкнул, смерив меня внимательным взглядом, и пошёл дальше. После утреннего осмотра строем отправились на завтрак. Снова к артельному котлу, где нашу артель ждала перловая каша с салом, которую всё утро варил Никифор. Централизованное питание, столовые, гражданский персонал? Ха-ха три раза, каждая артель питалась самостоятельно, и многое зависело от того, как у артельных налажены связи с интендантами. Мне, можно сказать, повезло.

Для меня привычным завтраком были чашка крепкого кофе и бутерброд с ветчиной, больше ничего не лезло с утра. Так что я лишь вяло ковырялся в каше, пока остальные торопливо уминали простой, но сытный завтрак. Скорее всего, это же самое будет и на обед. И на ужин, судя по всему. Не до изысков. О сбалансированном питании здесь тоже никто не слыхал.

— Встать! Закончить приём пищи! — раздался резкий окрик фельдфебеля.

Встали, облизывая ложки и убирая за голенища или за пояса. Построились. Нисколько не скучал по передвижениям строем, но теперь придётся привыкать снова. Здесь даже в бой идут строем, так что шагистика тут это не просто способ дрессировки солдата, а залог выживания.

Как раз шагистика после завтрака и началась. Так называемые экзерциции, с оружием и без него. Ненавистная мне муштра, призванная сломать человека и сделать его частью механизма, вбить каждую команду на уровень безусловного рефлекса. Отучить его думать и приучить выполнять команды.

Думать я, впрочем, и без этого не мог. Спина ещё не зажила, и я мог только стискивать зубы в тщетных попытках маршировать наравне со всеми. Ещё и проклятая жара постепенно входила в силу, солнце палило так, что мы все обливались солёным потом в кожаных шляпах, толстых париках и трёх слоях одежды.

Экзерциции закончились для меня тем, что через какое-то время я обнаружил себя сидящим под деревом, а Андрейка Косой хлопал меня по щекам, пытаясь привести в чувство.

— Сомлел, барчук, сомлел… Вставай давай, — бормотал он. — Господин поручик, у него спина открылась! Вон, аж кровь выступила!

— Добей, не встану, — прошамкал я, с трудом ворочая пересохшим языком.

В ушах набатом стучал пульс, хотелось пить так, что я убил бы любого за стакан воды. Если бы мог поднять хотя бы руку. Нет, всё-таки Иваныч выгнал меня в строй слишком рано.

— Солдат, да уведи ты его уже, Христа ради! — поморщился, глядя на нас, красноносый высокий поручик, и я испытал безмерную благодарность к этому человеку, какую невозможно выразить словами.

— Есть, господин поручик! — откликнулся Косой.

Он помог мне встать, повёл к избе. Спину жгли злые взгляды тех, кто остался и вынужден был дальше страдать под резкие команды унтеров.

— Ефимов добрый сегодня, повезло тебе… — бормотал Андрейка, пока тащил меня. — Был бы как обычно, обратно бы в строй поставил.

— Как это, «как обычно»? — просипел я.

— С похмелья. Или пьяный, — сказал Косой. — Пьяному ему вообще лучше не попадайся, если шкурой дорожишь.

— Понял, благодарствую, — ответил я.

— За что? — фыркнул Косой.

— За науку, — сказал я.

У артельной избы он сдал меня Никифору, который сегодня обеспечивал быт подразделения, то есть, поддерживал порядок, варил кашу, таскал дрова и воду, в общем, занимался тем, что делал бы в моё время дневальный по роте. И по сравнению с муштрой на плацу то, чем занимался он, казалось отдыхом.

— В помощь тебе, — сказал Андрейка, когда Никифор удивлённо уставился на нас обоих. — На плацу сомлел. Спина открылась.

Я ожидал насмешки или хотя бы ироничной улыбки, но Никифор только покивал.

— Давно ли Ерошку Панина так Господь прибрал, — сказал он, перекрестившись. — Тоже прямо на плацу.

— Ерошка хоть старый был, а этот-то молодой, — сказал Косой, не желая возвращаться на плац.

Не удивлён. В такую жару, да в мундире прусского образца, абсолютно не рассчитанном на наш климат, можно легко отбросить копыта. Если сердце слабое, например. Тут, впрочем, как в мире вечной войны — сорок тысяч способов подохнуть, выбирай на любой вкус. Как редкая птица долетит до середины Днепра, так и редкий солдат доживёт до дембеля. А даже если и доживёт, то возвращаться на родину обычно нет никакого смысла. Недаром тех, кто уходил в солдаты, крестьяне провожали, как в последний путь, чуть ли не с соблюдением погребальных обрядов.

— Ну, мне тут тоже помощь не помешает-с, — хитро улыбнулся Никифор.

Косой поплёлся обратно на экзерциции, я прошёл к завалинке, в тенёк, обмахнулся шляпой. Здесь работы тоже хватало.

Суточным нарядом это, впрочем, не считалось. Заступали здесь только в караул, под барабанный бой, как положено, всё остальное организовывалось не так формально. На тумбочке стоять не придётся, а вот наводить порядок — от этого никуда не денешься.

— Так-так-так… — пробормотал Никифор, разглядывая меня с головы до ног. — Посиди пока, а я подумаю, куда же тебя приставить…

— Можно к стеночке приставить, я на неё обопрусь и спать буду, — слабым голосом пошутил я.

Никифор коротко посмеялся, потирая выбритый подбородок.

— Дрова ты колоть не можешь, не то спина совсем лопнет… Воду носить… Эх, знал бы загодя! Я уж и работу-то всю сделать успел, — задумчиво произнёс он. — Кашеварить умеешь? Хотя откуда тебе…

— Умею, — сказал я.

Не шеф-повар со звездой Мишлен, но кое-что могу. Холостяцкая жизнь заставила научиться. Да и бывшая жена готовить ненавидела, так что чаще делал всё сам, когда было время и желание.

— Будем кашеварить, значит, — пожал плечами Никифор. — Кулеш умеешь делать?

— Показывай, сделаю, — сказал я.

— Поня-я-ятно, — протянул он. — Ну, значит, иди лук режь.

Состряпать обед на девять персон — дело не самое простое, но и особых сложностей я не видел, к тому же большую часть работы Никифор делал сам. Я резал лук и потел глазами, мыл посуду и убирал очистки, поддерживал порядок и делал всякую остальную мелочь.