Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко Страница 6

Локомотов молча присел к столу и долго рылся в бумагах. В зале настала мертвая тишина. Ученики смотрели на шефа своего богоугодного заведения как на что-то то вроде бомбы, готовой ежеминутно взорваться: Дулин, Абрикосов и еще кое-кто из наиболее трусливых поминутно отирали платками холодный пот. Наконец, зашугав как он думал всех в достаточной степени, директор повернулся лицом к воспитанникам, обвел толпу недобрым и вместе с тем грустным взглядом и начал говорить негромким, печальным и одновременно злым тоном.

— Господа!.. Впрочем, я, к сожалению, не знаю, как называть вас…

Как опытный актер, он сделал длинную, многозначительную паузу. Как будто говоря с такими бесконечно-малыми величинами, как гимназисты, он затруднялся в выборе слов из опасения — уронить перед воспитанниками свой директорский венец; а еще к этому присоединилась важность момента, требовавшая сугубого удлинения пауз…

— Да, я не знаю, как назвать вас, — снова заговорил он после томительного молчания, — вы — не дети, потому что уж взрослые болваны; вы и не взрослые, потому что… потому что до сих пор такие болваны. Вы и не гимназисты — говорил он, постепенно повышая голос, потому что вы учиться не желаете, ведете себя, как э… шалопаи да, шалопаи… и не дорожите честью гимназического мундира… да, да. От гимназиста, который близок к окончанию курса, требуется не только умственная, но и нравственная зрелость… да, нравственная.

А вы, воспитанники восьмого класса, выказали такую нравственную незрелость, которая… которая… — он сбился с мысли.

— Я до сего дня думал что моему попечению вверены дети! — продолжил он. Дети! Пусть глупые и порочные — но дети — имеющие некие начальные представления о благопристойности! Теперь же я вижу что нравственные представления ваши подобны нравам заговорщиков или воровских притонов!

Дурацкие анекдоты о великих людях России! Еврейские куплеты — как на… он запнулся на миг — жидовском празднике! Пьянство и пение трактирных песен — ну точно как пьяные мужики в грязном деревенском кабаке!

Спасский не утерпел и шепнул на ухо Сергею:

— Можно подумать, что он и в самом деле говорит о каторжниках.

— Негодяй, как ты стоишь? — вдруг закричал директор на Кузнецова, заложившего руки за спину.

«Паровоз» вдруг словно открыл все клапаны, и пар из перегретого котла вырвался наружу.

— Мальчишки! — кричал он, вскакивая с места и выпрямляясь во весь свой величественный рост. — Я вам покажу… Я вас выучу. Я вам дам вечера!

Сбросив что называется давление, он немного затих и переменил тон громовержца на презрительный:

— И это взрослые воспитанники! Удивляюсь, как дошли до восьмого класса такие недоумки! Читают еврейские куплеты, ставят сценки из жизни сумасшедших и перевранные насмешки над великими писателями!

«Зря эти куплеты Любин все же спел!», — отрешено подумал попаданец.

— Афиша-то как попала к «Паровозу»? — произнес Рихтер за спиной.

— Актеров из себя корчат, в декламаторы записались! — бушевал директор. Ты — главный зачинщик, ты! — накинулся он на Сергея. Думаешь я не знаю? — Ну, чего юродивого-то из себя изображаешь, Наполеона строишь?.. Опусти руки!.. Мы еще с тобой побеседуем. А ты, брат, литографию открыл, а? — обратился он к Тузикову. — Поздравляю, брат, поздравляю. Пустой человек!.. Да, господа, это… э… Очень грустно, что вы так незрелы и так пустоголовы. Я это выведу! Да — с — выведу! — вдруг крикнул он страшным голосом.

После чего последовала нестерпимо длинная пауза. Некоторое время директор расхаживал по зале, скрестив руки и молча багровея; потом встал в позу памятника Пожарского и Минина на Красной площади и провозгласил:

— Восьмой класс останется до пяти часов… и каждый день будет оставаться! А все актеры, чтецы, декламаторы и литераторы останутся на второй год… а возможно будут исключены из заведения. Нам таких не надо, не надо, не надо! — опять рявкнул он страшным голосом. — Антон Иванович, заприте восьмиклассников в класс.

Гимназисты молча расходились из зала. Инспектор стал по одну сторону дверей, директор — по другую. Струхнувшие воспитанники ежились под пронизывающим взглядом директора, торопясь уйти и теснясь друг к другу, как овцы.

— Проходим между Сциллой и Харибдой, — заметил Любин Сергею.

— Та фот арэст! — со злым весельем твердил Глюк, конвоируя их к месту заключения.

Гимназистов заперли и сразу поднялся шум. Все доискивались, кто сказал директору о вечерах? Осинин только пожимал плечами. «Пошехонцы» накинулись на них с ругательствами.

— Какого бельбмеса вы затеяли эти вечера? — бесновался Чусков.

— Получать из-за каких-нибудь дурацких вечеров нагоняй! — вторил ему «гаврилка» Кратов.

Но больше всего волновались «богаделки» — они не сомневались теперь, что их ожидает жестокая кара, и чуть не со слезами укоряли зачинщиков вечеров.

— Мой отец на пенсию живет! — стенал семиклассник Романов — смотревшийся заучкой даже среди этих заучек. Вся его надежда на мой университет! Если меня выгонят я не знаю как буду существовать!

— Ну, что вы расплакались словно вас в Сибирь по этапу гонят? — успокаивал публику Любин. — Чего струсили? `Всякий знает, что «Паровоз» любит пускать ракеты и фальшфейеры. Просто он не может вместить своего генеральства: оно распирает его, — вот он и лезет на стену. Меня он три раза выгонял из гимназии… на словах.

— Мне вообще как-то сулил арестантские роты, — подхватил Тузиков.

— Он ведь в сущности вовсе не злой, — заметил добродушный Рихтер, — он только покуражиться любит. Орет не от злости, а от дурости.

— Молчать! — вдруг закричал Куркин так ловко подражая голосу директора, что окружающие вздрогнули. — Молокососы!.. Глупые мальчишки!.. Динамитчики!.. С вас надо… э… э… строжайше взыскать… потому что вы уж… э… э… взрослые оболтусы.

Гимназисты, хоть и были расстроены, не могли удержаться ‚ от смеха:

— Ты, Суров… э… отпетый… да, отпетый, — продолжал Куркин, — нынче ты надел фуражку на затылок, а завтра ты покажешь спину директору… да, спину… а послезавтра… э… э… наклеишь прокламацию на фонаре… да, на фонаре…

Смех усилился. В класс торопливо вошел Глюк и произнес свое обычное:

— А шо? Опэть песпоряток? Я фсе снаю!

Потом, увидав перед собой Туранова, воскликнул:

— Та фот опэть волосы длинные! Надо обстригать!

— Я остригу, Антон Иванович.

— Ташо, я вам шестой раз кофорю… Надо фот каку меня… Глюк провел рукой по своей плешивой голове, на которой торчали жидкие пучки седых волос.

Рихтер громко рассмеялся.

— Шо? — накинулся на него Глюк. — Смеяться нат натшальстфо?.. Арэст!

— Это меня Куркин смешит, Антон Иванович.

— Та фсе снаю, фсе вижу!..

— Что же мне делать, Антон Иванович? — говорит Туранов. — Я утром остригусь, а к вечеру у меня опять вырастают.

Раздался хохот. Глюк замахал руками:

— Та вот тише! Терехтору скажу!