Дикое поле - Ник Тарасов Страница 6

Когда за окнами начало темнеть, а тени в углах сгустились, он начал приходить в себя. Сначала дрогнули веки. Потом пересохшие губы шевельнулись, пытаясь вытолкнуть звук.

— Пить… — прозвучал едва слышный сип.

Я тут же поднес к его рту ковш с кипячёной тёплой водой. Не той, из «болота», а нормальной, безопасной.

— Малыми глотками, батя, — сказал я тихо, придерживая его голову. — Не захлебнитесь.

Он пил жадно, проливая воду на бороду с проседью, а его глаза, мутные от боли, медленно фокусировались на моем лице. В них сквозило непонимание, смешанное с узнаванием.

— Семён?.. — выдохнул он, отстраняясь от ковша. — Ты, что ли?

— Я, батя-сотник.

Он попытался пошевелиться, охнул, скрипнув зубами, и откинулся обратно на свернутый кафтан, служивший подушкой. Его рука ощупала перевязанное плечо, пальцы скользнули по чистой ткани.

— Живой… — пробормотал он, словно не веря самому себе. Потом его взгляд стал сфокусированнее, осмысленнее. Он обвел глазами избу, где стало непривычно тихо, наткнулся на притихшего Прохора, замершего с тряпкой в руках, и снова уставился на меня. — Мне сказывали сквозь сон… Словно слышал я… Ты меня тащил с поля боя?

— Верно, батя.

— Один?

— Один. На волокушах.

Сотник помолчал, тяжело дыша. В его голове шел какой-то сложный мыслительный процесс. Я видел, как шевелятся желваки. Для него, боевого командира, ситуация была нестандартной. Простой казак, да еще и отчасти робкий, вдруг проявил инициативу, выходящую за рамки казачьего порядка и инстинкта самосохранения. В моем мире это называлось «проактивная ЖэПэ», здесь — чудо или дурость.

— Подойди ближе, малый, — велел он.

Я наклонился.

— Дай руку.

Я протянул ладонь. Он перехватил мое запястье своей здоровой рукой. Хватка была слабой, влажной от пота, но в ней все еще чувствовалась сталь.

— Слушайте все! — вдруг крикнул он. Голос сорвался на кашель, но в тишине прозвучал как гром. Казаки, что ошивались у входа, встрепенулись. Прохор выронил тряпку. — Слушайте, казаки!

Он перевел дыхание, глядя мне прямо в глаза.

— Я на том поле боя уже уходил, не жилец был, — сказал он, с трудом подбирая слова. — А этот… Семён… вытащил. С того света вытащил.

Он сжал мое запястье сильнее.

— Отныне он мне не просто казак. Он мне — как сын крестный. Кто его обидит — меня обидит. Кто у него кусок отнимет — у меня из глотки вырвет. Поняли⁈

— Поняли, батя-сотник, поняли! — закивали у дверей. Шепоток прошел по рядам.

— Семён, — он отпустил мою руку и устало прикрыл глаза. — Ты при мне будешь. В десяток своей сотни тебя определю… как оклемаюсь. С Трофимычем сладим, в долгу он у меня.

— Хотя… — задумался он. — Да и десятником станешь. У меня как раз место пустует — не мог найти толкового командира. И правой рукой поставлю. А теперь… дай поспать.

Я выпрямился.

Вокруг изменилась атмосфера. Воздух словно стал плотнее. Если раньше я был для них просто «странным Семёном», который вдруг начал качать права, то теперь мой социальный статус взлетел вертикально вверх. Я получил протекцию топ-менеджера. В корпоративной иерархии это означало неприкосновенность и доступ к ресурсам.

Казаки смотрели на меня по-другому. В глазах появилось уважение, смешанное с завистью и опаской. Даже Прохор теперь косился не злобно, а заискивающе. Быстро ж переобулся.

Но я искал не их взгляды.

Мой внутренний радар, настроенный на поиск угроз в переговорных комнатах, тревожно запищал. В любой системе, где происходит резкое повышение одного элемента, другой элемент неизбежно чувствует себя ущемленным. Закон сохранения энергии.

И я нашел его.

В тени у самого выхода, прислонившись плечом к косяку, стоял казак. Григорий.

Я помнил его по отрывочным воспоминаниям Семёна. Крепкий, жилистый мужик лет сорока, с рябым лицом и вечно прищуренным, оценивающим взглядом. Он давно ходил в «стариках», был опытным, жестоким и амбициозным. Не алкоголик, но любил выпить.

Григорий не кивал и не улыбался. Он смотрел на сотника, затем медленно перевел взгляд на меня.

В этом взгляде я прочитал всё. Ему не нужны были слова, чтобы я понял его «боль», как говорят в продажах.

Как я позже узнал из обрывков разговоров, Григорий ждал смерти этого сотника (он даже близко не был фаворитом бати). Он ждал потенциальной вакансии. И смерть командира открывала для него прямую дорогу к повышению — он, как самый опытный, должен был занять то пустующее место десятника (там был временно исполняющий обязанности), когда преграды больше нет. А там, потом, глядишь, и выше, как-нибудь. Григорий уже примерял на себя десятничье место и уже мысленно тратил жалованье.

А я — какой-то выскочка, вчерашний никто — все испортил.

В этом контексте я не просто спас сотника, а украл у Григория карьеру. Я украл его мечту.

Он медленно отлепился от косяка. Его рука, плотно лежащая на рукояти сабли, побелела в костяшках. Он сделал шаг вперед, но остановился, встретившись со мной глазами.

Это был тяжелый, давящий взгляд. В нем плескалась холодная, расчетливая ненависть. Так, например, смотрят завистливые конкуренты, у которых ты увел тендер на миллионы прямо из-под носа.

«Возражение», — автоматически отметил мой мозг. — «Тип: скрытый конфликт. Уровень: критический».

В офисе такую проблему решали бы через HR-отдел, интриги или долгие переговоры с поиском компромисса «win-win». Но здесь…

Я смотрел на Григория и понимал: никакого «win-win» не будет. Здесь игра с нулевой суммой. Чтобы он выиграл, я должен проиграть. Желательно — посмертно.

Никакие скрипты продаж, никакие техники активного слушания или отработки возражений тут не сработают. Он не купит мою лояльность. Он хочет меня уничтожить, потому что я — живое воплощение его неудачи.

Григорий сплюнул на пол — густо, смачно, прямо себе под ноги, не отрывая от меня глаз. Это был жест крайнего презрения и вызов. Потом он резко развернулся и вышел прочь, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась труха.

Я остался стоять посреди лекарской избы, ощущая противоречивое послевкусие случившегося.

Сотник дал мне «крышу», но он же повесил мне на спину мишень. Теперь я в игре. И правила этой игры намного жестче, чем любые корпоративные войны за угловой кабинет. Здесь увольнение оформляют саблей решительно.

«Ну что ж, Григорий», — подумал я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — «Запрос принят. Не вопрос. Будем работать с возражениями. Только методология будет…