Снарядный голод - Константин Градов Страница 56

Наш вагон пошёл в ночь.

Пришли мы третьего января, к полудню.

Разгрузку я велел делать не как всегда — не сваливать в погреб под навесом, а выставить ящики в ряд на снегу и вскрывать при мне, при Свиридове и при батарейном фейерверкере, который вёл книгу.

Ящиков было тридцать.

Носили их мои. Свешников прислал ближайшую, вторую роту, и вышло так, что ящики от подвод к батарее таскали те, кто остался от гужевской артели.

Их было немного. Тимофей — теперь ефрейтор, за старшего; при нём десятка полтора, из них половина вернулась в строй уже в декабре и про двадцать девятое знала с чужих слов.

Работали молча и справно, вчетвером на ящик, на лямках, и я стоял в стороне и не мешал.

На третьем или четвёртом ящике Тимофей остановился, опустил свою лямку в снег и поглядел на маркировку сбоку — на цифры, которые я знал наизусть и которые для него ничего не значили.

— Это те самые, ваше высокоблагородие?

— Нет. Те самые не пришли вовсе. Это другие.

Тимофей подумал.

— А эти-то… вовремя?

Я мог ответить по-разному, и всякий ответ был бы правдой. Я выбрал тот, который был правдой для него.

— Нет. Эти на полтора месяца позже, чем надо было.

Тимофей ничего на это не ответил, поднял лямку и понёс дальше, и я не понял, что он подумал, и не спросил.

Ящик они донесли, поставили в ряд, и он вернулся за следующим, и так до тридцатого.

Свиридов работал не как Тураев: у него не было ни лекала, ни приёмочной выучки. Он вскрыл все ящики, пересчитал выстрелы по типам и осмотрел трубки, пояски и тару на явные повреждения; фейерверкер записывал только то, что они действительно могли увидеть.

Шрапнелей триста.

Фугасных гранат триста.

Он дошёл до конца ряда, вернулся к началу и пересчитал всё ещё раз. Я его не торопил. У крайнего ящика он присел на корточки, вынул гранату и подержал её на весу — просто подержал, ничего с нею не делая.

— Триста.

— Триста, — подтвердил фейерверкер.

Свиридов поставил её обратно в гнездо, и я услышал, как она стукнула о дерево, и по этому звуку понял, что руки у него дрожат.

Он поднялся и обтёр ладони о шинель.

— Давайте вашу бумагу.

Я подал ведомость.

Последняя графа была пустая с ноября. Через ведомость эту прошли завод, приёмка, Дубровка, пять звеньев дороги и узел, и всякое расписалось в своей строке, а последняя стояла порожней, потому что до неё дело не доходило никогда.

Свиридов взял перо и не сразу его приложил.

— Тут что писать? — спросил он, и я услышал в его голосе то же, что слышал у Кулагина на первом звене: не упрямство, а незнание, как пишут то, чего никогда не писали.

— Что видите. Мест сколько, вскрыто сколько, выстрелов по типам сколько. Отдельно — явные повреждения. И прямо напишите, какой проверки не делали.

Он проставил число мест: тридцать. Вскрыто: тридцать. Пересчитано: шрапнелей триста, гранат фугасных триста. В строке состояния написал: «При наружном осмотре явных повреждений не обнаружено; техническая приёмка не производилась».

Потом поставил число, час и подпись: командир второй батареи, штабс-капитан Свиридов.

Он отдал мне перо и сказал:

— Первый раз в жизни расписываюсь в том, что получил.

Он ушёл к орудиям и вернулся с мелом.

На дворе у него, меж двориков, с октября висела дощечка — та, куда он выставлял дневной счёт. Я её видел трижды и трижды читал на ней «нуль».

Он стёр рукавом «нуль» и написал «600».

«Нуль» сошёл не начисто: «600» встало поверх его серой тени.

— Не отходит, — сказал Свиридов, поглядев на рукав. — Три месяца писал, въелось.

Он отряхнул мел с ладоней и пошёл в погреб. Я слышал, как он там ходит и считает вслух.

Он просто ходил и считал.

До пятого января гранаты просто лежали в погребе. Свиридов дважды поднимал расчёт по тревоге, проверял связь с наблюдателем и оба раза возвращал людей без выстрела: цели не было.

Пятого с утра немец оживился на нашем участке: обстрелял гарь, потом полез разведкой к ольшанику — не всерьёз, взводом, посмотреть, что у нас переменилось за месяц. Взвод втянулся в низину и пошёл ею, как ходили в ноябре, потому что низина осталась там же и вода в ней текла та же.

По утверждённой схеме обороны Свиридов имел право самостоятельно открыть огонь по неприятелю, выходящему из низины; отдельная заявка батальонного на такую цель не требовалась. О выстреле он должен был немедленно донести.

Всю осень его книга велась на то, чего у него не было.

Как это было, он мне после рассказал сам.

У стереотрубы, глядя, как немец втягивается в низину, он поймал в себе старую мысль: не хватит. Мысль эта додумалась до половины и стала, потому что за спиной, в погребе, лежали триста гранат, а нужна была одна.

Страннее этого, сказал он, у него за всю войну ничего не бывало.

Первую гранату он положил у выхода из низины, перед головной группой. Разрыв ранил нескольких и заставил остальных залечь; расчёт уже готовил поправку и второй выстрел. Разведывательный взвод, не имевший задачи брать позицию, отошёл, прежде чем второй понадобился. Одна граната не «заперла» овраг землёй — она сорвала малый поиск внезапным точным огнём.

Никого мы за это утро не потеряли.

Но впервые у Свиридова была нужная граната и возможность дать следующий выстрел, если первого не хватит.

В окопах после этого выстрела была тишина, а потом по всей полосе пошёл низкий говор, какой идёт, когда девятьсот человек разом начинают говорить вполголоса с соседом.

Дёгтев мне после сказал коротко: «Услыхали».

Я записал себе час и один выстрел и ждал, что почувствую что-нибудь, и не чувствовал ничего похожего на то, чего ждал.

Свиридов пришёл ко мне к вечеру и сел, и рукав у него был всё в том же мелу.

— Я вам вот что скажу, капитан. Вы своего добились. У меня нынче в погребе лежит триста гранат, и я знаю, что они там, а не в бумаге. Такого у меня не было с четырнадцатого года.

— Ну и хорошо.

— Нехорошо. — Свиридов поглядел на ладонь. — Сегодня был взвод