Попытка возврата - Владислав Николаевич Конюшевский Страница 55

Немчура посчитала мое выступление гнусной провокацией и не высовывала нос из-за скалы. Минут пять стояла тишина, нарушаемая только шумом приближающегося движка. Ветерок сдул запах пороха, и теперь вокруг пахло степью, сыростью и нагретым камнем. В наступившей тишине слышалось, как какая-то пернатая звонко чвиркала из кустов. Помирать расхотелось категорически, и, опасаясь, что с приездом техники фрицы меня уже особо слушать не будут, осторожно высунулся из-за валуна. Сразу не стрельнули, уже хорошо… Подняв руки, выпрямился во весь рост. Шинель осталась в машине, и теперь я медленно поворачивался, показывая себя со всех сторон, чтобы наблюдающие за мной немцы увидели, что у меня нет для них сюрприза в виде гранаты, воткнутой… ну, куда-нибудь. Торчал как тополь на Плющихе, минуты две. Даже начал опасаться, что они на меня просто не смотрят. Потом самый смелый ганс наконец высунул морду из камней. Держа на мушке, осторожно, семенящими шажками, стал приближаться. В это время поднялось еще человек шесть его кентов. Эти тоже целились в мою оборванную тушку, как во врага народа. Через несколько секунд к самому смелому присоединился унтер с пистолетом. Внимательно оглядев меня шагов с пяти, он наконец подошел ближе и в темпе охлопал по карманам и по туловищу. Отступив на шаг, он кивнул первому, и тот, гадский папа, засветил прикладом мне в живот, а когда я согнулся, добавил по башке. Ткнувшись носом в каменистую дорогу, думал, что на этом экзекуция закончится. Куда там! Как у Высоцкого было: «Целый взвод меня бил, аж два раза устал…»

Пинали с усердием, пыхтением и подбадривающими криками, а я совсем не брыкался, только прикрывал наиболее для меня ценные части организма. Только когда уже в третий раз с размаху попали по голове — отрубился.

Очнулся в кузове скачущей по проселку машины. Руки связаны, ребра болят, один глаз не видит вообще — заплыл напрочь. Пощупав во рту осколки нескольких зубов, выплюнул их вместе с кровавой тягучей слюной. Сидящий на лавочке фриц, видя это, весело заржал и, наступив на голову, ткнул меня мордой в кровавую кашицу на дне кузова.

— Генрих, перестань, а то не довезем.

Глянув зрячим глазом в сторону второго и оценив его габариты, подумал — хорошо еще этот по мне не топчется. Немец был здоров, как лось. Размер сапога, торчащего возле моего носа, наводил на грустные размышления. Тем временем мы продолжали катить по длиннющей крымской степи. Машину сильно трясло и лежать на дне кузова было неуютно. Правда, мысли устроиться поудобнее я отмел как оппортунистические. И так все болит, а начну копошиться, еще и на орехи добавят. Через час грузовик, взрыкнув напоследок мотором, наконец остановился. Гнусный Генрих, ткнув меня ногой, рявкнул:

— Эй, Иван! Давай, выходи!

Я с самым несчастным видом, кряхтя и охая, вывалился из кузова, восхищаясь сам себе, насколько хорошо стал понимать немецкий. Правда, пока как тот узбек — все понимаю, сказать не могу, но это явный прогресс по сравнению с летом прошлого года. Пока ворочался на земле, пытаясь встать на ноги, шестеро фрицев, попрыгав следом, пинками и тычками придали мне направление в сторону большой мазанки. Вообще, все вокруг было похоже на зажиточный хутор. Штук пять домиков, несколько больших сараев и масса деревьев. Пахло, как и положено пахнуть в деревне. Подгоняемый резвящимися охранниками, взлетел по крыльцу и очередной раз приложился головой. На этот раз о дверь, что вызвало приступ хохота у немчуры. Ну, это понять можно. Отходняки у них после боя. Живые остались, да еще и пленного отловили, чего ж не радоваться? В мазанке меня уже ждали. Сухой, подтянутый обер-лейтенант с вытянутым крысиным лицом и какой-то хмырь, явно из местных. Причем этот хмырь был настолько похож на Сталлоне, что я, раззявив рот, потрясенно вылупился на него, за что заполучил еще раз по почкам от вездесущего Генриха. Пунктуальные солдаты выложили на стол перед обером все, что натырили у меня по карманам. Включая пачки денег, инстинктивно заныканные мной у денежного языка. Потом все очистили помещение. Остались только лейтенант, переводчик и двое конвоиров. А после этого начался допрос. Сталлоне был за переводчика. Переводил он, правда, своеобразно. Через каждые несколько фраз обязательно добавлял от себя хвалу Гитлеру-эфенди. Вот же хорек — липкие лапки! Ты еще офицера в задний карман лобзни, для полного счастья. Смотреть на лебезящего Рембо было неприятно. Еще очень сильно затекли руки, туго стянутые веревкой. А беседа с фрицами текла своим чередом… В начале допроса я несколько покочевряжился, за что был слегка бит. И вот теперь просто горел желанием сотрудничать с властями.

— Господин лейтенант! Я хоть и в войсковой разведке служу, но советскую власть тоже воспринимаю с трудом. Если вы сохраните мне жизнь, то готов еще предоставить очень важные сведения, по поводу готовящегося наступления под Севастополем.

Крысообразный фриц сначала отнесся к моим словам скептически, но я вешал лапшу в лучших традициях. Вроде бы узнал об этом случайно, когда ходил к земляку-связисту в штаб. Там, мол, стенки в здании тонкие, и пока земляк ходил за закуской, услышал разговор двух наших командиров. Правда, точную дату не знаю, но зато они называли направления. И если доблестный офицер Германии гарантирует оставить мне жизнь, то я готов показать на карте, где это все будет происходить. М-да… Размазывая слезы и сопли, рассказывал о массе детей, остающихся без кормильца. О том, как злобные командиры выпихнули меня из машины, чтобы я прикрывал их отход, угрожая в противном случае, если сразу сдамся, уничтожить семью. Обер глядел на меня с брезгливостью, но потом расстелил на столе карту и приказал развязать. Так кажется, что в общей паскудности пойманного меня, его больше всего убедили бабки, в количестве двух пачек, лежащие на столе. Про них пришлось тоже рассказать. Как мое начальство захватило в плен полковника с деньгами, и как он геройски отстреливался. Правда, ни в кого не попал и был сам убит. Нет, нет! Не мной! Его застрелил командир группы. А потом мы нашли деньги, и командир забрал их себе. Я только чуть-чуть успел незаметно взять… Когда мурашки в руках перестали бегать бешеными бизонами и я смог держать карандаш, мы склонились над картой. Только начал обрисовывать план вымышленного наступления, как во дворе послышался шум мотора. Потом там