Узел - Олег Дмитриев Страница 54

Оставляю тебе солдатский крест, поскольку не могу раскрывать инкогнито. Если опасения мои преждевременны и беды не произойдёт, снеси его на набережную Фонтанки, в 16-й дом, сыщи там подполковника Рогаль-Левицкого Александра Анатольевича. Передай крест ему лично в руки, а на словах скажи — от Михаила Фаддеева поклон. Найдёт он, как весть мне передать, коли сам отыскать тебя к тому времени не успею. А коль выпадет планида мне положить жизнь за Отечество — отдаст тебе всё, что останется после меня. Думается мне, не всю правду ты сказала, и помимо крестьян тверской губернии есть у тебя в родне и другие, и не ждут тебя муки нищеты и голода. Но и мои памятки, полагаю, лишними не станут.

Не передать, свет мой, как тяжко оставлять тебя в эту пору. Кабы не приказ (тут густо замазано) — схватил бы тебя да умчал прочь из обезумевшего города, из сумасшедшей губернии, за леса и луга, туда, где люди ещё помнят Бога и верны Государю Императору Всероссийскому, живут, храня Честь и Правду, о каких напрочь позабыли жители столиц. Всем сердцем надеюсь на то, что ошиблись в расчётах (тут замазано ещё тщательнее). И вскоре вернусь к тебе, Дуняша, чтобы венчаться честь по чести, назвав друг другу имена-фамилии, при рождениях данные.

Благодарю тебя, радость моя, мой ангел, за любовь, доброту и участие твои. Они одни спасли меня в лазарете и дали отчаявшейся душе сил продолжить жизнь и службу Его Императорскому Величеству.

Остаюсь навеки твой,

Штабс-ротмистр Лейб-гвардии Его Императорского Величества Преображенского полку Российской Императорской Армии Российской империи,

Михаил Фаддеев.

p.s. Если народится сынок — нареки Михаилом, в мою честь."

Перечитал дважды и осторожно повернул лист к Тане.

— Миш, я с твёрдыми знаками этими не пойму, — растерянно сказала она.

Прочитал в третий раз вслух.

— Это что ж выходит… Он знал о ребёнке? — ахнула она. Ну да, каждому своё, кто о чём думает.

— Выходит, что не только о нём, — потёр было я бровь, но зашипел и отдёрнул руку. Забыл, что там пластырь, а под ним рассечение.

— Как это? — она явно не всё поняла из письма. Я тоже вряд ли понял всё, но наверняка чуть больше. Оставалось проверить пару деталей, без этого Миха Петля старался лишний раз рта не разевать. И в смартфоне запустился поисковик.

— Да не молчи ты, Миш! Что там, что? — любопытство, губительное, как известно, для кошек, у женщин является неотъемлемой, а у многих и доминирующей чертой характера. Это не плохо и не хорошо. Небо синее, вода мокрая, женщины от природы любопытны.

Я не отреагировал. Потому что проверка даже малой доли полученной от прадеда информации снова заморозила мне всю систему. Нет, смартфон работал исправно, ссылки открывались, шрифты не слетали. Но вот о себе самом я такого с уверенностью сказать вряд ли смог бы.

— Душишь, Петля! — привычная за десятилетия формулировка помогла вернуться в реальность из глубокой задумчивости. В одну из реальностей. В ту, где в давно заброшенном доме сидели за столом у фонаря застреленная двадцать с лишним лет назад в горсаду Татьяна Громова и Михаил Петелин, убитый на трассе Е-105 студент. И правнук двух очень странных персонажей. Товарища бабули-генерала-лейтенанта и таинственного прадеда Фаддея. Который внезапно оказался моим тёзкой.

— Если коротко, Тань, то на Фонтанке, в шестнадцатом доме, куда ангелу Дуняше надлежало сдать Георгиевский крест, располагалась Петроградское отделение по охранению общественной безопасности и порядка. Это типа нашей ФСБ, если очень примерно, — ровно заговорил я, сверяясь с текстом вкладок. — Некто по фамилии Рогаль-Левицкий являлся тогда командиром 1-го эскадрона Петроградского жандармского дивизиона. Это я не знаю, что за служба. Или к СОБРу ближе, или ко «Граду», спецназу той же ФСБ. Но в любом случае ефрейтор-семёновец, ставший только то штабс-ротмистром-преображенцем, получается у нас фигурой серьёзной.

— И… что нам теперь делать? — задала она предсказуемый и вполне ожидаемый вопрос.

— Наверное, то же самое, что мы и собирались, — пожал я плечами, складывая кремовый лист по линиям сгиба. И оборачивая тем же самым шнурочком. Будто со мной внезапно случился приступ чего-то обсессивно-компульсивного, как у Стаса.

— Но они же, выходит, враги? — непонимающе смотрела на меня «товарищ внученька».

— Я, Тань, вряд ли придумаю тут, в чистом поле, что-то лучше, чем три этих старых тайных агента. А теперь, выходит, и четвёртый нарисовался, письмо, вон, прислал. Как по мне, так вполне искреннее. Думаю, если б не служба — они точно венчались бы с бабой Дуней. И всё пошло бы совершенно по-другому.

— И ты… ну, готов? Готов сделать это «по-другому»? — Господи, как много вопросов, и как мало ответов. В особенности оригинальных ответов.

— Я давно сказал, что готов. В этой жизни, в которой я проснулся, а ты и не засыпала, нас давно нет. Как это вышло — я не имею ни малейшего представления. Но, кажется, готов поверить уже во что угодно. Что мы друг другу приснились. Что в какой-то другой Вселенной или разных Вселенных спим на печках под свист гармонического резонатора. В то, что Земля плоская.

Нервы явно начинали сдавать. У неё, видимо, это выражалось во множестве вопросов, в попытке понять происходящее, или хотя бы найти что-то знакомое и ясное, чтобы «зацепиться» за это что-то. У меня снова начинала просыпаться злость. Потому что я уже несколько раз подряд пробовал что-то понять, и безо всякого успеха. А я так очень не любил.

— Я просто надеюсь на то, что на какой-то из граней настоящего все живы, Тань. И мы с тобой, и Светка с Кирюхой, и родители мои. И я буду стараться туда попасть, чего бы мне это ни стоило. У меня ещё остались шансы. И я готов добить их до конца. Ты со мной?

Она ответила не сразу, чем удивила. Хоть виду я привычно и не подал, прячась за вернувшейся на своё насиженное место маской Михи Петли.

— Я с тобой. И я больше ни слова не скажу про… него.