Алексей Волков - Клинки надежды Страница 50

– Ой ли? – Гражданин по иностранным делам Свечин долго состоял в той же партии, что и Всесвятский, и элементарная партийная дисциплина призывала его поддержать коллегу. – Я согласен, что у Аргамакова есть определенные заслуги перед республикой, однако они не идут ни в какое сравнение с его неприятием нашей политики. Вспомните, как он вызывающе вел себя на заседаниях! Такое впечатление, что мы все для него пустое место, если не что-нибудь похуже. Поверьте мне, господа, это не опора, а удавка на шее нашей демократии!

Всесвятский согласно кивнул.

Нет хуже врага, чем кадровый вояка. Для них идеал – казарма да царь-батюшка во главе. Не зря же все российские государи предпочитали щеголять в мундирах, демонстрируя этим солидарность со взглядами офицерства. В кого из золотопогонников ни ткни, найдешь лишь спесь, бескультурье да полное отсутствие желания послужить на благо народу.

Хорошо, что люди понимают, кто искренне желает им счастья, днем и ночью работает для них не покладая рук, а кто мечтает лишь о лампасах да знаках внимания со стороны остальных.

– Не забывайте, что на стороне Аргамакова реальная сила, – напомнил Мендельман. – Не в том смысле, что он несет нам угрозу, а в том, что только он может нас защитить от внешних врагов.

– А я и не знал, что вы не верите в здоровый энтузиазм народа! По-вашему, ушедшие ничего не стоят? Так простые люди не дураки. Им только надо объяснить все требования момента, и они, не побоюсь этого слова, проникнутся его требованиями, будут соответствовать сложной обстановке. Народ сам сумеет защитить завоеванные свободы. Его не обманешь лживыми словесами. Народ – это… – Судя по всему, Всесвятский, еще не остыв от одной речи, был готов произнести другую. На этот раз исключительно для коллег.

– Все это прекрасно, но одних свобод мало, – мягко перебил его финансист. По роду своей деятельности он поневоле был человеком дела. – Одними словами сыт не будешь, а казна республики между тем пуста. Налоги не поступают. Да мы с ними до сих пор и не определились, хотя я давно настаивал, что это жизненно необходимо. Промышленность не функционирует. Внешняя торговля отсутствует. Крестьяне почти прекратили подвоз. Говорят, на дорогах стало опасно, а на выручку купить практически нечего. Надо срочно предпринимать какие-нибудь меры.

– Вы совершенно правы, – мгновенно переключился Всесвятский.

Об ушедших он уже позабыл. Теперь перед его взором открывалось новое поле деятельности, и первый гражданин спешил поделиться грядущими перспективами развития республики…

– Может, зря ты это затеял, Яков?

В отличие от вежливых либералов, социалисты предпочитали общаться друг с другом проще, на «ты». Особенно те из них, кто был приобщен к тайному кругу.

– Ты имеешь в виду поддержку полковнику? – Шнайдер посмотрел на франтоватого Либченко.

– Ему. – Капитан был угрюм. Перспектива идти в бой его откровенно не радовала.

– Смотрю я на тебя и вижу: ничего-то ты не понимаешь в борьбе! Людьми командовать – это не с нашими политическими противниками жить. У нас одной храбрости мало. Тут в первую очередь расчет нужен, с перспективой. – Шнайдер поощрительно усмехнулся, давая понять, что уж он-то все давно просчитал.

На лице офицера по-прежнему было написано непонимание и вместе с тем готовность выполнить любое задание. Даже если оно не по душе.

– Наша первая задача – лишить противника силы. Так?

Либченко согласно кивнул. Здесь возразить было нечего.

– Рассуждаем дальше. Правительство может рассчитывать на аргамаков и твою школу. Запасных можно не считать. Это откровенный сброд, который поддержит любого баюна и так же просто предаст его под влиянием следующего. Я думаю, их надо будет вообще или разогнать к чертовой матери, или послать по уездам наводить революционный порядок. А вот отряд Аргамакова – орешек твердый. Идейная контра, всецело находящаяся в руках своего командира. Таких словами не убедишь. Приобщить кого-нибудь пока не вышло. Ни у тебя с этой сучкой, ни у Веры с бароном.

– Там у него на груди такое… Руку так и обожгло, – одновременно и пожаловалась, и стала оправдываться секретарша. – Но он от меня не уйдет. В следующий раз…

– Ладно. Выживет в бою – займешься, – прервал ее Шнайдер. – Нет – подберем другого. Послушный человек нам позарез необходим.

– А при чем тут школа? – напомнил Либченко.

Он торопился и не мог тратить время на долгие рассуждения.

– Как – при чем? Юнкера нам вообще не нужны. На войне же стреляют, и ничего не стоит устроить так, чтобы они попали под самый огонь. Чем больше из них поляжет, тем лучше.

– Ты хочешь…

– Да, – жестко прервал капитана Яков. – Хочешь – утопи их в каком-нибудь болоте, хочешь – в Днепре, хочешь – поставь под пулеметы. Главное, чтобы они сюда больше не вернулись. А тогда можно будет заняться аргамаками. Напомним запасным про убийство Муруленко, про расправу с бедными ночными насильниками.

Лицо Шнайдера тронуло подобие улыбки. Муруленко был убит Давидом, одним из ближайших соратников Якова. Что до запасных, то Вера легко могла приобщить всех. Да только это надо? И так стоило трудов заманить солдатиков в соответствующее время и в соответствующее место, и все лишь для того, чтобы их товарищи имели лишний повод для недовольства, а неподозревающий подвоха барон – шанс попасть в число избранных.

– Наш первый баюн сильно подозревает, что Аргамаков хочет отобрать у него власть. Поэтому с этой стороны никакой поддержки офицерье не получит. Мавр сделает свое дело, и ему придется уйти. Банды матроса больше не будет, а там мы сами порядок наведем. Наш, революционный, – дополнил план Яков.

– Матрос действительно так страшен? Смотри, Яшка, потом получится как с Янисом. Столько палить друг в друга, не ведая, что это свои. – Либченко сам стал «своим» недавно, при помощи Веры, и еще не всегда разбирался в нюансах.

– Нет. Мне мои люди доложили. Все, что говорил Аргамаков про банду, правда. Матрос не признает никакой власти, кроме своей. И магией он действительно обладает. Не как у наших баюнов. Те – безобидные мечтатели, а флотский – человек дела. Возьмет Смоленск – никому из нас мало не покажется. Или он, или мы. Вместе мы не уживемся.

Либченко серьезно кивнул. Уж если Шнайдер говорит, то так оно и есть. Глава приобщенных, не кто-нибудь. Это по любой табели о рангах не меньше Бога.

– Я пойду. Надо еще отдать кучу распоряжений, приготовиться к походу, потом подумать, как лучше выполнить… – Что именно он собрался выполнять, Либченко уточнять не стал.

– Иди, капитан. Вернешься – будешь полковником. А то и генералом, – то ли в шутку, то ли всерьез пообещал Шнайдер.

Либченко улыбнулся в ответ. После приобщения он не хотел быть ни генералом, ни даже фельдмаршалом. Главное-то должность, а отнюдь не воинское звание.

– Зря Всесвятский услал запасных, – практически вдогон произнес Шнайдер. – Можно было бы устроить победителям такую незабываемую встречу!

– Он половину оставил. Не знаю, на развод или как… – Либченко невольно задержался.

Раз уж Шнайдер говорит!..

– Какую половину?

– Один полк выступил, а второй остается в городе, – уточнил капитан. – Первый болтун очень беспокоится о своей никчемной особе.

– Ладно, иди, – кивнул Яков и, когда Либченко ушел, повернулся к Вере. – А ведь это меняет дело!

Егерский марш бравурно гремел впереди. Он кратким эхом отражался от стен домов, заставлял горожан замереть, взглянуть на проходящие мимо войска и напоминал кое-кому о тех недавних временах, когда они точно так же маршировали в стройных выверенных рядах.

В толпе обывателей Аргамаков разглядел стоявшего во фрунт Селивачева. Старый генерал был в форме, с «Георгием» на груди. Топорщились седые пышные усы, солнце весело играло на золоте погон, старческая рука застыла в воинском приветствии…

– Смирно! Равнение напра-во!

Аргамаков привычно выдернул из ножен шашку и вскинул ее подвысь.

Маршировавшая сразу за полковником офицерская рота четко, как один человек, поворотила головы в сторону генерала.

Тот стоял растроганный, и в блеклых глазах ветерана поблескивали непрошеные слезы.

А оркестр все звал за собой, вселял в сердца бодрость, и, казалось, нет ничего лучше, чем вышагивать вот так вперед, к победе или смерти.

Если подумать, никакой смерти для солдата нет. Солдатская смерть – это лишь шаг к бессмертию.

– Что вы приуныли, больной?

Барталов начал обход раненых, едва лишь удалившиеся звуки марша перестали напоминать об ушедшем отряде.

– С чего мне веселиться? – вопросом отозвался Мезерницкий.

– А с чего, так сказать, печалиться? – Доктор лишь мельком посмотрел на находящуюся в палате Ольгу, оценил чуть припухшее, явно от слез, лицо, но дальше обращался исключительно к корнету.