Для тебя бессмертный IV - Сим Симович Страница 5

Копья остались лежать в грязи. Ультиматум принят единогласно.

Ступени длинного дома скрипят под тяжестью сапог. Широкая спина разворачивается к замерзшей площади, где теперь сбились в одну серую, дрожащую массу и поверженные северяне, и пришедшие с побережья фанатики. Ледяной ветер безжалостно треплет драную волчью шкуру, но мороз давно перестал иметь значение. В ноздри бьет густой запах пролитой крови мертвого ярла, смешанный с вонью мокрых шерстяных рубах, навоза и животного страха.

Взгляд двух осколков синего льда медленно, как лезвие палача, проходится по лицам. Исландцы, еще утром считавшие себя свободными людьми, жмутся к земле, не смея поднять глаз на окровавленную, но уже затянувшуюся грудную клетку нового хозяина. Сектанты же пялятся с лихорадочным, голодным обожанием.

— Посмотрите на себя, — голос звучит хрипло, но разносится над площадью так отчетливо, словно бьет набатом в каждый череп. — Вы ковыряете промерзшую землю, чтобы вырастить чахлую репу. Вы жрете древесную кору в голодные зимы и молитесь своим идолам, чтобы они не забрали ваших выродков до весны. Вы — скот, покорно ждущий забоя в этом ледяном хлеву.

Короткая пауза. Тишина нарушается лишь свистом ветра да стуком зубов.

— А там, на юге, мир захлебывается собственным жиром и драконьим пламенем. Там короли жрут на золоте, пока огонь плавит их замки в стекло. Там Папы и кардиналы кутаются в шелка, вырезая друг друга за право правильнее произносить мое имя.

Плевок темной слюной прямо на промерзшие доски крыльца.

— Мне не нужны ваши молитвы. Мне не нужны ваши гимны. И мне плевать, каким богам вы резали баранов вчера. Я даю вам новую веру. Веру в черное дерево, кипящую смолу, парусину и сталь.

Тяжелый шаг к самому краю помоста. Нависая над толпой, словно гранитный утес.

— Мы построим флот. Корабли, каких еще не видели эти проклятые воды. И мы пойдем на юг. Туда, где море не замерзает, а трюмы торговых галиотов ломятся от серебра, пряностей и вина. Мы выпотрошим этот агонизирующий мир, как жирную свинью!

В толпе кто-то судорожно сглатывает. Глаза нескольких северян, еще недавно полных отчаяния, вдруг вспыхивают жадным, первобытным огнем. Золото. Теплые моря. Добыча. Понятный каждому викингу язык, не требующий долгих переводов и теологических диспутов.

— Тот, кто возьмет в руки плотницкий топор сегодня, завтра получит свою долю добычи и кусок новой империи на краю света. Равную долю. Каждый, кто переживет спуск кораблей на воду, будет пить из золотых кубков. Но до этого дня… — голос падает до угрожающего, рычащего шепота, заставляя толпу еще сильнее вжаться в грязь. — Вы будете работать так, как никогда в жизни. Вы будете жрать опилки, спать в грязи и ссать кровью. Кто сломается — пойдет на дно залива с камнем на шее. Кто украдет гвоздь — лишится рук.

Широкая ладонь выхватывает из-за пояса ржавый нож. Короткий взмах — и лезвие неглубоко вспарывает собственную ладонь. Горячая, темная кровь тяжело капает на истоптанный снег. Запах железа смешивается с соленым дыханием океана.

— Это моя клятва. Вы не получите царства небесного. Но вы получите весь этот мир, если не сдохнете по пути. Торстейн!

Первый помощник тут же вырастает из толпы, вытягиваясь в струну, забыв про холод и усталость.

— Поднимай это стадо. Забирайте из длинного дома всю жратву, выгоняйте баб и детей. Вывозите кузни, собирайте все топоры, гвозди, скобы и цепи. К утру здесь не должно остаться ни одного куска железа, а на берегу обязаны дымить наковальни. За работу, ублюдки! Время пошло.

Вязкая прибрежная жижа, щедро сдобренная пеплом, снегом и конским навозом, мерзко чавкает под подошвами сапог. Ветер с океана с остервенением швыряет в лицо колючую ледяную пыль. На черном базальтовом пляже, куда согнали исландцев и сектантов, кипит первобытный хаос. Сотни грязных, истощенных людей мечутся среди выгруженных телег и наваленного плавника.

У наспех сложенных из дикого камня очагов, где над чугунными котлами поднимается густой пар, вспыхивает возня. Резкий, бьющий по рецепторам запах вареной трески, старой капусты и прелого дерева мешается с вонью пота. Пятеро здоровенных бородачей — из бывшей дружины убитого ярла — грубо, с глухим рыком отшвыривают от котлов тощего, трясущегося старика и пару закутанных в драное сукно женщин. Женщины падают прямо в обледенелую грязь, расплескивая драгоценную похлебку из деревянных плошек.

— Сгинь, падаль! — рявкает самый плечистый из северян, занося тяжелый кулак над скулящим стариком. — Сперва жрут воины, а после — бабы и калеки! Таков обычай!

Дистанция сокращается в несколько широких, абсолютно бесшумных шагов. Никаких окриков или предупреждений. Тяжелая, закоревшая в чужой крови ладонь железной хваткой опускается прямо на загривок горластого северянина. Пальцы до боли впиваются в плотную кожу куртки и узлы мышц под ней. Короткий, звериный рывок на себя и вниз.

Лицо воина с тошнотворным, влажным хрустом встречается с раскаленным краем чугунного котла. Горячая рыбная похлебка с шипением плещется на камни, смешиваясь с выбитыми зубами, ошметками обожженной кожи и густой юшкой из разбитого носа. Вопль боли тонет в бульканье кипятка. Тело мешком оседает на землю, судорожно зажимая руками ошпаренную, кровоточащую морду.

Остальные четверо инстинктивно хватаются за топоры и ножи, но замирают на месте, словно налетев на невидимую стену. Два осколка ледяных глаз буравят их насквозь, вымораживая остатки спеси. Трофейный клинок уже скользнул в ладонь, поигрывая тусклым бликом ржавой стали на фоне серого неба.

— Воины? — хриплый, лающий смех скрежетом проходится по барабанным перепонкам всей очереди у котлов. — Кого вы собрались рубить своими железяками? Волны? Базальт? Ветер? Мне здесь не нужны воины. Мне нужны плотники.

Острие ножа медленно, хищно обводит сжавшуюся от страха толпу.

— Слушать внимательно, — ледяной тон режет не хуже стали. — И запомнить раз и навсегда. Старые обычаи издохли. Здесь нет ярлов и смердов. Нет мужчин и женщин. Нет сильных и немощных. Есть только полезные. И кусок рыбы получит лишь тот, кто принес пользу верфи.