Мукденский перелом - Арсений Громов Страница 5

Сзади, за плечом, сказали:

— Я готова.

Он обернулся. Берсенева стояла у двери своего купе — в дорожном тёмном платье, в форменном пальто внакидку, с маленьким баулом у ноги. Лицо у неё было спокойное. Не свежее — этого после Артура и Харбина и нельзя было ждать, — но собранное, как собран человек, который знает, что у него в этот день есть один номер поезда и одно поручение, и больше ничего, что зависит от него.

— Наталья Дмитриевна.

— Дмитрий Алексеевич.

Они стояли в трёх шагах друг от друга и смотрели в окно, не друг на друга. Это вышло так само собой, и это вышло правильно.

— Меня в санитарный, — сказала она негромко. — Под Лаоян. Перевязочные пункты третьей армии, потом, видимо, госпиталь.

— Я знаю. Кондратенко предупредил.

— Хорошо.

Пауза.

— Анна Игнатьевна со мной.

— Это я тоже знаю.

— Ну вот.

Поезд снова прибавил, и за окном пошли уже мукденские пути — много путей, с тёмными цистернами, с короткими маневровыми составами, с длинной серой стенкой пакгауза, на котором ещё держались остатки японских прокламаций ноября четвёртого года. Их забелили, но ленивы были руки или зимнее солнце съело известь — буквы проступали.

— Дмитрий Алексеевич, — сказала Берсенева, не поворачивая головы.

— Слушаю.

— Не загадывай дальше Петербурга.

— Хорошо.

— Я не говорю «не загадывай совсем». Я говорю «не дальше».

— Понял.

Она наконец повернулась к нему. Глаза у неё были усталые и при этом совершенно ровные.

— Если будет что-то нужно — пиши на мой госпиталь. Под Лаоян, третья армия, перевязочный пункт. Дойдёт.

— Дойдёт.

— Береги плечо.

— Постараюсь.

— И руку.

— И руку.

Она кивнула — это был второй кивок за это утро, и он отметил его автоматически, как отмечал давно, не понимая, зачем считает, — и пошла мимо него к тамбуру, где Анна Игнатьевна уже стояла с двумя саквояжами.

Поезд встал.

* * *

Мукденский вокзал на двадцать восьмое марта был не той станцией, которую Волков ожидал увидеть по карте.

Перрон был длинный, каменный, наскоро надстроенный деревянными помостами, и весь покрыт людьми — не толпой, а той сложной военной плотностью, в которой каждый стоит, как ему положено: казачий разъезд у восточного края, санитарные двуколки у западного, носильщики-китайцы посредине. Где-то у второго пути выгружался артиллерийский расчёт; передки сняли с платформы, лошадей подавали по одной, и унтер с папахой, надвинутой по-фельдфебельски на брови, считал за всех. На фронтоне станционного здания висел трёхцветный флаг и под ним — японский, перечёркнутый крест-накрест двумя ровными линиями известью. Известь была свежая.

Воздух пах углём, конским потом и карболкой. Вторая запах — карболка — означал, что санитарные эшелоны идут через эту станцию ежедневно.

Из вагона Волков спустился вторым — после Огнева, который, по неизменному артурскому правилу, всегда выходил первым проверить ступеньку, — и сразу увидел человека, к которому его должны были выпустить.

Подполковник стоял в трёх шагах от вагона, в шинели генерального штаба, прямой, как в кабинете. Не молодой, не старый; немного выше среднего роста; лицо ровное, без той мелкой усталости, которую в эту весну носили все, кто работал на маньчжурском фронте. Перчатки в левой руке. Правая — у бортовой пуговицы шинели. Ни казака, ни адъютанта позади — только ординарец в двух шагах, с папкой.

Волков отдал честь.

— Капитан Волков, прибыл по предписанию.

— Подполковник Якубович. Оперативный отдел штаба Маньчжурских армий. Мне поручено вас встретить.

Голос у Якубовича был ровный — без любезности, без неприязни, без интереса. Это был голос человека, который встречает не вас, а бумагу за вами.

— Пройдёмте, — сказал он. — В стороне.

Они отошли к стене вокзала, подальше от санитарного движения. Ординарец остался с папкой в трёх шагах. Огнев остановился возле вагона, делая вид, что занят шинелью; Ржевский, выйдя на перрон, прошёл мимо, не повернув головы, и встал у телеграфной будки. Кондратенко из вагона ещё не выходил — от платформы донеслось «осторожно, ваше превосходительство», и стало ясно, что Рашевский подаёт ему руку.

Якубович, не оборачиваясь на это движение, открыл правую перчатку и заговорил.

— Капитан. Положение я повторять не стану, оно вам известно. Я скажу о другом. Вы прибыли с фронтовой репутацией, у которой здесь, в штабе, есть и сторонники, и противники. Это, — он сделал короткий жест пальцами, — меня не касается. Меня касается порядок.

— Понимаю.

— Не уверен, что понимаете до конца. Поэтому обозначу.

Он смотрел на Волкова прямо, без отведённых глаз, и говорил так, как будто диктовал писарю.

— Все ваши рапорты — через мой кабинет. Все отношения по линии оперативного отдела — через мой кабинет. Любая бумага, которую вы намерены подать командующему или его помощникам по штабу армии, проходит сначала ко мне. Это не обсуждается, капитан. Это и есть порядок.

— Слушаюсь.

— Далее. У вас отдельный штурмовой батальон в Янтае. Сдаст вам по описи поручик Аскинадзе. Поручик Аскинадзе — добросовестный офицер. У меня к нему по сей день претензий нет, и я бы хотел, чтобы у вас их тоже не было без серьёзного повода.

— Понял.

— Численность, оружие и наличный состав — в этой папке. — Он, не оборачиваясь, дал знак, и ординарец подал папку. — Батальон числится при штабе третьей армии. Оперативное применение — через мой отдел. Это вы для себя пометьте сразу. Вы пройдёте предписание у дежурного по комендатуре, потом обедаете, потом эшелон до Янтая. До Янтая четыре часа, если без задержек. С задержками — пять. Прибудете засветло.

— Так точно.

— Что касается вашего предполагаемого вступления в любые штабные совещания — я вас извещу. Сами не записывайтесь и не просите.

— Слушаюсь.

Он проговорил это уже автоматически. Якубович, кажется, услышал автоматизм, потому что чуть повернул голову.

— Капитан. Ещё одно.

— Слушаю.

— Я знаком с делом капитана Д. А. Волкова. Не лично с вами — с делом. И у меня нет оснований ни не верить ему, ни верить вне меры. Здесь это не принято — действовать вне порядка, опираясь на